-- Вѣрю.
-- Если многоуважаемый кумъ, родитель вашъ, не говорилъ слово въ слово такъ, какъ я вамъ только что изволилъ доложить, то пусть меня... Травкинъ приложилъ къ груди руку и скорчилъ рожу палача.
-- Не божитесь. Вамъ-бы слѣдовало опровергать ложное мнѣніе отца моего объ Ольгѣ Николаевнѣ, а не подверждать его, какъ вы это дѣлали.
-- Но я же ничего не зналъ о ней! отвѣчалъ грустно Травкинъ.
-- Тѣмъ хуже. Вы знали, что вы ничего не знаете -- и это, Максимъ Корнѣевичъ, была истина, которую вы, какъ честный человѣкъ, должны были сознать.
-- Но тогда бы я, многоуважаемый Иванъ Григорьевичъ, долженъ былъ противорѣчить! съ испугомъ проговорилъ Травкинъ.
-- Ну, и противорѣчили-бы.
-- Нѣтъ-съ, не могу. Во вѣки вѣковъ -- не могу. Такому уважаемому, богатому лицу, какъ мой наилюбезнѣйшій кумъ, родитель вашъ... не могу-съ, ей-богу, не могу.
-- Замѣтьте, Максимъ Корнѣевичъ, что правду говорить долженъ всякій человѣкъ; разница только въ томъ, какъ ее говорить.
-- Господи ты мой! проговорилъ, приподнимая глаза Травкинъ. Если-бъ вы только знали.... вникли-бы въ мое положеніе.... Дома -- жена, дѣти, недостатки, не знаешь куда дѣваться. Вотъ приходишь въ гости къ многоуважаемому куму, видишь роскошь, ну, и находитъ какое-то умиленіе, уваженіе.... Гдѣ тутъ возьмется смѣлость противорѣчить.