-- Кажется, я пришелъ не во время, не кстати...
-- Кажется! отвѣтилъ съ удареніемъ молодой Бубновъ.
-- Вѣрю, вѣрю, многоуважаемый Иванъ Григорьевичъ. Ужъ нашему брату, мелкому человѣку, дорого время; тѣмъ болѣе оно дорого вамъ, у котораго каждая минута капиталъ. Иногда я не понимаю...
-- Что вамъ нужно?... Вѣроятно занять денегъ, да потомъ, вмѣсто процентовъ, наговорить кучу небылицъ объ Ольгѣ Николаевнѣ? Если я отгадалъ, то совѣтую вамъ обратиться къ отцу, отвѣчалъ уходя молодой Бубновъ.
Травкинъ остановился какъ вкопанпый; глаза его бѣгали по всѣмъ угламъ; онъ не зналъ; остаться ли ему или уйти, молчать или заговорить. Наконецъ, его мышиные глазки остановились на сидѣвшемъ Бубновѣ, нѣмомъ свидѣтелѣ этой сцены.
-- Господи! вновь простоналъ Травкинъ, опустивъ руки, кажется, я не во время...
-- Успокойтесь, кумъ, ничего... Вѣроятно его милость встала сегодня лѣвой ногой, хе, хе, хе, -- проговорилъ старикъ Бубновъ.
-- Хи, хи, хи... да-съ. Оно точно ничего-съ. Позвольте, наилюбезнѣйшій и многоуважаемый кумъ, поздравить васъ съ праздникомъ, съ пятницей, произнесъ шаркая и улыбаясь Травкинъ, нѣжно и подобострастно трепля двумя пальцами по плечу Бубнова.
-- И насъ также съ праздникомъ. Садитесь, кумъ, какъ здоровье ваше, жены, дѣтей? спросилъ Бубновъ, разглаживая клочки сѣдыхъ бакенбардъ.
-- Слава Богу, кланяются... Отъ крестника поклонъ. Все боленъ, кричитъ: зубы начали пробиваться -- да-съ. А жена уѣхала, погоститъ къ отцу Акакію.