-- Послушайте, Максимъ Корнѣеѣичъ. Какъ кажется, вы въ очень близкихъ отношеніяхъ къ Орановичу? спросилъ молодой Бубновъ.
-- Куда мнѣ! Онъ человѣкъ гордый, богатый, да притомъ и не по чину-съ знакомство: онъ статскій совѣтникъ въ отставкѣ, а я, какъ вы сами изволите знать, губернскій секретарь... Смѣю-ли спросить, многоуважаемый Иванъ Григорьевичъ, отчего же вы изволите предполагать, что я въ дружескихъ отношеніяхъ съ Орановичемъ? спросилъ робко Травкинъ.
-- Оттого, что вы такъ хорошо знаете характеръ, наклонности и образъ жизни Ольги Николаевны. Я предполагалъ, что, можетъ быть, отецъ ея, въ минуту откровенія, за бутылкой вина -- жаловался вамъ на нее?
-- О, нѣтъ, куда! такой гордый, недоступный человѣкъ. Это только мой многоуважаемой и наилюбезнѣйшій кумъ, родитель нашъ, такъ снисходителенъ, что выслушаетъ каждаго и никого не обидитъ. Старикъ Бубновъ, смѣкнувъ, куда метитъ его сынъ, началъ прикашливать и тревожиться.
-- Такъ, можетъ быть, ея мать говорила? допрашивалъ молодой Бубновъ.
-- Онѣ-съ? Нѣтъ, онѣ и подавно не стали бы со мною говорить. Знаете, все по французскому... и Травкинъ началъ рисоваться по-женски.
-- А, знаю! вѣроятно управляющій?
-- У! это просто извергъ. Ужъ давно собирается прибить меня. Не дай Богъ, что за человѣкъ! проговорилъ въ испугѣ Травкинъ.
-- Ну, такъ, значитъ, никто болѣе, какъ камердинеръ Орановича могъ передать вамъ всѣ эти подробности, проговорилъ рѣшительно молодой Бубновъ.
-- Нѣтъ-съ, къ этому даже и не подступай. Возносчивѣй своего барина.