Взволнованная, я отошла к окну. Долго длилось молчание. Я не решилась остаться. Сердце билось во мне, слезы подступали к глазам. Мне было жаль ее, и точно она во мне затронула что-то давно наболевшее, до чего я не смела касаться. Мысли, быстрые, как молния, пробегали в моей голове. Я не могла остановиться ни на одной из них, но одна основная, горькая мысль сверлила мой мозг. "Неужели, -- думала я, -- она тоже? Неужели все отступаются от своих прежних верований и проклинают их? Неужели и она тоже?"
-- Нет! -- крикнул хриплый голос Сахаровой так громко и неожиданно, что я вздрогнула и вскрикнула от испуга. -- Нет! Все пустяки, все пустяки. Слова и фразы, фразы и слова. Прав тот, кто жив и кто сыт, прав тот, кто силен. Кто слаб, тот умирает. А филантропия и жертвы -- это вздор.
Это неестественно, и потому слабые гибнут. Эгоизм прав и свят. Сытый прав, а голодный пусть ложится и умирает, пусть ложится и умирает!
Я смотрела на нее молча, не зная, что сказать, да мне и нечего было говорить: эту женщину нельзя было убедить ни словами, ни логическими доказательствами. Она долго думала и вымучивала в себе одну-единую идею -- чувство, и жила ею. Сбить ее с этой идеи нельзя было. Она далеко отбросила от себя папироску. Одна рука судорожно сжимала подушку, другая ухватилась за ворот платья. Она говорила отрывисто, с горящими глазами, захлебываясь и порывисто переводя дыхание, будто ей не хватало воздуху.
-- Жаловались небось: Марья Сахарова спит целый день, к больным не ходит. Избаловалась, обленилась. Я работала -- кровью харкать стала... Спина не разгибалась. Я работала.
Не замечала устали. Ну и что ж, что ж!.. -- Она бросила подушку, вскочила, близко подошла ко мне и нервно сжала мою руку своей рукой. -- Из одного места прогнали... Донос... Из другого прогнали... Потом мужики эти самые, за которых мы жизнь свою класть хотели, -- рот ее судорожно передернуло, -- те самые, приговор написали, что не надо-де нам кушерку Марью Сахарову, потому-де она смутьянка... За то, что я неправды их старосты разоблачала и писаря. Это они-то, меня-то... понимаете?
-- Ну разве один частный случай дает вам основание менять целое миросозерцание? -- попыталась было я вставить свое слово, но она не стала меня и слушать.
-- Когда дикого зверя гонят, он что делает? Идет и ложится в берлогу и умирает. Ну вот и я легла. Ну, и оставьте меня жить и умирать так, как я хочу!
Я оставила ее и ушла, потрясенная этой сценой. В голове у меня был хаос мыслей, но думать и разбираться в мыслях было некогда. Не отдыхая после дороги, я начала обход села. Больных было много, и по случаю страды дети умирали почти без всякого призора. С походной аптечкой в руках я проходила до вечера и вернулась на взъезжую измученная, не чувствуя под собой ног. На другой день, едва успев напиться чаю, я снова пошла в обход моих больных. Выходя из одной избы, где было трое больных детей и один уже умирал, я почти столкнулась с Марьей Руфимовной. Она осмотрела меня с ног до головы, и нехорошая усмешка искривила ее губы.
-- Мажете? -- спросила она. -- Что ж, блажен, кто верует. Бросьте вы это, ничего не поделаете. Зараза идет своим путем, вы ее не остановите. Один заболеет -- все переболеют. Микроб всех съест, кто послабее, а кто силен, тот выдержит.