-- Вы рискуете схватить заразу, -- робко заметила я. -- Разве можно лежать рядом с дифтеритным?
Она долго молчала, затем закрыла глаза, точно желая отделаться от меня, не видеть меня больше, и медленно проговорила:
-- Кто же вам сказал, что я хочу жить?
Кажется, она нарочно делала все, чтобы заразиться. Она спала тут же в больнице, рядом с больными, она пила из одного с ними стакана. Я видела, как ребенок при смазывании горла закашлялся и отравленная его слюна обрызгала ей лицо. Она усмехнулась с каким-то торжеством и даже не вытерлась. Этот случай был уже в исходе эпидемии. Мы все страшно устали, истомились, а на Сахарову страшно было взглянуть: так она исхудала, только одни ее большие глаза горели на мертвенном лице зловещим внутренним огнем.
И она заразилась. Ее горло страшно разнесло, белые налеты покрыли железы, вся она горела. Я бросила поить выздоравливающих больных на попечение фельдшера и стала за ней ухаживать. Но она выздоравливать не хотела. Она крепко стискивала зубы и не давала смазывать себе горло.
Напрасно я уговаривала ее, просила, молила, она все выслушивала молча, и только ее горящий и мрачный взгляд давал мне отпор. Болезнь шлабыстро, и скоро я поняла, что надежды не было никакой. Странное дело, эта чужая мне девушка, так жестоко отталкивавшая всякое проявление моего к ней чувства, все же притягивала меня к себе. Нестерпимо жаль мне ее было, и не знаю, что отдала бы я за спасение ее жизни. Для чего спасти ту, которая сама жить не хотела, -- я не знала, мой рассудок молчал, и я не могла помириться с мыслью, что вот здесь, возле меня, гаснет жизнь, не видавшая никогда проблеска счастья, гаснет, ни разу не согретая человеческой любовью.
Была ночь, я сидела возле нее. Она лежала на двух составленных вместе скамьях. Крутые завитки ее волос разметались в беспорядке на подушке, и в этой красноватой рамке ее маленькое, худенькое, почти детское личико с высохшими щеками, с искаженным страданием ртом и вздрагивающими ноздрями было так беспомощно жалко, что я не выдержала.
Бессонные ли ночи ослабили мои нервы, но я горько заплакала над ней. Когда я отняла от лица платок, взгляд ее широко раскрытых глаз был неподвижно устремлен на меня.
-- Не надо ли чего? -- спросила я поспешно, прикасаясь холодной рукой горящего ее лба.
-- Скажите мне, -- едва слышно прошептала она, ей трудно было говорить, -- отчего вы ко мне такая... добрая? Я не могу понять... Любовь... что такое любовь? Волнует кровь, в оперетке... Любовь ведь только и есть в оперетке...