Французская идея -- раціональное мышленіе и дѣятельность, общительность, общественный порядокъ, строго выдержанная воля и деспотизмъ.
Нѣмецкая духовная жизнь въ поэзіи, музыкѣ и философіи покоилась на первой идеѣ; нѣмецкое государство на второй, вытѣснившей собою первую въ продолженіи послѣдняго столѣтія.
То была великая нора,-- пора титанической дѣятельности. Великіе прометеевскіе умы жили порознь въ разныхъ маленькихъ штатахъ и городахъ, создавая людей по образу своему и не заботясь о Зевсѣ въ Берлинѣ. Теперь побѣда за Зевсомъ, возсѣдающимъ въ Вильгельмштрассѣ или въ Варцинѣ, гдѣ онъ, путемъ одинаковаго шаблоннаго образованія, общей воинской повинности, обмундировки, стягиванія всѣхъ силъ къ центральному пункту, создаетъ людей по одной государственной мѣркѣ, чеканитъ, такъ сказать, гражданъ.
Государство стало богомъ, какъ назвалъ его Лаcсаль. Оно все для всѣхъ. Соціальные революціонеры въ душѣ стараются достигнуть своихъ цѣлей при помощи государства; мирные граждане ищутъ защиты противъ нихъ у него же.
Основать такое всемогущее государство было не подъ силу философскимъ и поэтическимъ нѣмецкимъ племенамъ. Возведеніемъ своимъ на степень государства Германія всецѣло обязана Пруссіи. Полудикій македонецъ, страна котораго не произвела никакого поэтическаго произведенія, отличался неслыханными военными доблестями; суровый уроженецъ сѣвернаго Піемонта, искусство котораго не могло соперничать съ искусствомъ юга, съ умѣлъ управлять, властвовать, дисциплинировать и цементировать. Душой его была пунктуальность, рука его и сурова и тяжела.
Безъ прусской военной традиціи графъ Мольтке никогда не сдѣлался, бы такимъ полководцемъ, каковъ онъ есть въ дѣйствительности, благодаря могучести древняго нѣмецкаго духа.
II.
Въ бытность мою въ Берлинѣ, я около пяти лѣтъ жилъ по сосѣдству съ генералъ-фельдмаршаломъ. Выходя изъ дома часа въ 3 или 4 дня, я постоянно встрѣчалъ его съ его стройной вытянутой фигурой, съ твердой походкой, съ нагнутою немного впередъ шеею, всегда одного, съ серьезнымъ выраженіемъ лица, съ строгой орлиной профилью и глубоко задумчивымъ взглядомъ. Иногда я встрѣчалъ его верхомъ -- онъ еще до сихъ поръ прекрасно держится въ сѣдлѣ. Фигура эта хорошо извѣстна во всемъ Берлинѣ. На гуляньѣ Unter den Linden за нимъ постоянно бѣжитъ множество любопытныхъ и ликующихъ дѣтей. Они называютъ его Vater Moltke. Въ образѣ его нѣтъ ничего театральнаго, нѣтъ старомодной военщины, нѣтъ даже усовъ. Какъ видно, это не рубака, въ родѣ Блюхера. На немъ печать спокойствія мыслителя-полководца.
Иногда, однако, я невольно вспоминалъ, что Мольтке не всегда былъ прусскимъ- офицеромъ, но нѣкогда служилъ и въ рядахъ датской арміи. Съ 1812--18 года онъ посѣщалъ датскій кадетскій корпусъ; тогда онъ былъ стройнымъ юношей съ густыми бѣлокурыми волосами, добрыми голубыми глазами, тихаго, общительнаго характера. Всѣ товарищи искренно уважали, цѣнили его за глубокое чувство долга, безусловную добросовѣстность и замѣчательное трудолюбіе. "Ему это было хорошо извѣстно,-- пишетъ одинъ изъ его товарищей,-- но онъ никогда не пользовался своимъ выдающимся положеніемъ". Молодой сынъ мекленбургскаго офицера не могъ полюбить городъ, въ который привезъ его отецъ, пріѣхавшій сюда по службѣ. Мольтке упоминаетъ объ этомъ слѣдующимъ образомъ: "Безъ родственниковъ и знакомыхъ мы съ товарищами провели въ чужомъ для насъ городѣ однообразно наше дѣтство, не зная его радостей. Обращались съ нами въ кадетскомъ корпусѣ строго, даже жестоко; и теперь еще, когда я могу судить, во всякомъ случаѣ, безпристрастно, я долженъ сказать: слишкомъ строго, слишкомъ жестоко". Слова эти имѣютъ особенное значеніе въ устахъ такого спартанца.
Въ 1818 году Мольтке вышелъ изъ корпуса пѣхотнымъ поручикомъ и прослужилъ, согласно установленному обычаю, пажемъ при датскомъ дворѣ въ Копенгагенѣ одинъ годъ, какъ всѣ кадеты, пользовавшіеся казенной стипендіей (50 талеровъ въ годъ, наружность и поведеніе которыхъ тому соотвѣтствовали. Въ 1819 году его перевели поручикомъ же въ полкъ, стоявшій въ городѣ Ренсбургѣ. Прослуживъ здѣсь три года, онъ выразилъ желаніе быть переведеннымъ въ гвардію. Безумный честолюбецъ! Могъ ли онъ смѣть думать, врываться такъ прямо въ королевскую гвардію Даніи! Мольтке, конечно, получилъ отказъ и, не предвидя для себя скораго производства, подалъ, не долго думая, въ отставку. Отставку онъ получилъ -- въ добрый часъ для себя, но врядъ ли. для Даніи,-- Даніи, которая оставила въ немъ по себѣ одно лишь дорогое воспоминаніе. и то, скорѣе, личное -- это воспоминаніе о семействѣ генерала Гедеманъ-Линденкроне. Этому высокообразованному, благородному семейству онъ приписываетъ самое благотворное вліяніе на свое первоначальное развитіе.