-- Она приметъ мое предложеніе,-- говорилъ онъ себѣ, выйдя изъ дому.-- По крайней мѣрѣ, изъ словъ ея это можно было заключить; остальное -- моя забота. Дѣло, по крайней мѣрѣ, начато. Но кто можетъ быть этотъ человѣкъ, почему онъ посѣтилъ ее такамъ тайнымъ, неблагороднымъ образомъ? Еслибъ мы были иначе поставлены, по отношенію другъ къ другу, еслибъ я любилъ ее, я бы настоялъ на болѣе полномъ объясненіи.
Онъ возвратился къ Сампсонамъ, желая проститься со своими друзьями. Стряпчій былъ совсѣмъ готовъ, чтобы везти его на станцію, и заставилъ его обѣщать, что онъ опять прикатитъ въ Газльгёрстъ, какъ только ему будетъ можно, и оснуетъ въ его домѣ свою главную квартиру, въ эту, и во всѣ прочія свои поѣздки.
-- Много-таки вамъ еще придется объясняться въ любви, считая отъ нынѣшняго дня и до конца года,-- не безъ юмора замѣтилъ мистеръ Сампсонъ.
Онъ былъ въ очень хорошемъ расположеніи духа, такъ какъ въ это самое утро далъ мистеру Тревертону денегъ взаймы, на очень выгодныхъ условіяхъ, и принималъ личное живое участіе въ любовныхъ дѣлахъ и женитьбѣ этого джентльмена.
Джонъ Тревертонъ возвратился въ городъ почти въ такомъ-же задумчивомъ настроеніи, въ какомъ находился во время путешествія въ Газльгёрстъ. Какъ онъ ни обдумывалъ свое житейское плаваніе, впереди ему виднѣлись опасныя скалы, и онъ сомнѣвался въ своей способности избѣжать ихъ.
Въ самой глубокой дали мелькали огни гавани; но между этой гаванью и утлой ладьей, заключающей въ себѣ его судьбу, сколько еще мелей и рифовъ,-- онъ долженъ извѣдать всю ихъ опасность, прежде чѣмъ спокойно бросить якорь!
Глава IV.-- Шико.
Около этого времени, въ числѣ разнообразныхъ объявленій, украшавшихъ стѣны, желѣзно-дорожныя арки и прочія втунѣ пропадающія пространства города Лондона, появилось одно таинственное, двусложное слово, виднѣвшееся повсюду: Шик о,-- гигантскими желтыми буквами, по черному фону. Самый близорукій глазъ непремѣнно увидитъ эту надпись, самый апатичный умъ возъимѣетъ, по поводу ея, хотя смутное недоумѣніе. Шик о! Что это значить? Человѣческое ли это имя, или названіе неодушевленнаго предмета? Для ѣды эта штука, или для туалета? Можетъ, шарлатанское лекарство для людей, или мазь, залечивающая раны на лошадиныхъ ногахъ? Новый это экипажъ, кэбъ, долженствующій замѣнить извѣстный всему свѣту кэбъ Гансома, или вновь изобрѣтенная машина для срѣзыванія рѣпы? Можетъ быть это названіе новаго періодическаго изданія? Шико! въ самомъ звукѣ было что-то увлекательное. Два короткихъ слога легко соскальзывали съ языка: Шико. Уличные бродяги изо всей силы своихъ легкихъ орали это слово, не зная, и вовсе не желая узнать его значенія. Но прежде чѣмъ эти громадныя афиши утратили свою первоначальную свѣжесть, большая часть блестящей лондонской молодежи, медицинскіе студенты, клерки, служащіе у разныхъ стряпчихъ, легкомысленные джентльмены и военнаго министерства, болѣе скромные юноши изъ Сомерестъ-гоуза, городскіе франты въ блестящихъ шляпахъ, всегда направлявшіеся къ лежащей на западъ сторонѣ города, въ то время, когда солнце склонялось къ закату, разузнали все на счетъ Шико. Шико была m-lle Шико, первая танцовщица въ королевскомъ принца Фредерика театрѣ; и, кромѣ того, по словамъ авторитетовъ военнаго министерства, одна изъ красивѣйшихъ женщинъ въ Лондонѣ. Ея манера танцовать отличалась скорѣй смѣлостью, чѣмъ особливымъ искусствомъ. Она не была послѣдовательницей школы Тальони. Грація, изящество, цѣломудренная красота, присущія этой давно-исчезнувшей школѣ, были ей совершенно неизвѣстны. Она бы стала надъ вами смѣяться, еслибъ вы заговорили съ ней о поэзіи въ движеніяхъ. Но за то, когда дѣло доходило до легкихъ прыжковъ черезъ всю сцену, до пируэтовъ, продѣлываемыхъ на носкахъ, до выставленія на показъ самыхъ прелестныхъ рукъ въ мірѣ, до смѣлаго изгиба полной, бѣлой шеи,-- такого изгиба, какого ни одинъ скульпторъ не придалъ своей мраморной вакханкѣ,-- Ла-Шико не имѣла соперницъ.
Она была настоящая француженка. Въ этомъ не было сомнѣнія. Она не происходила изъ англійскихъ домовъ Брауна, Джонса или Робинзона, не родилась и не выросла въ лондонской грязи, не была крещена просто-на-просто Сарой или Мэри, чтобы впослѣдствіи превратиться въ Селестину или Маріетту. Заира Шико была сорная трава, выросшая на галльской почвѣ. Она себя называла истой парижанкой, но ея выговоръ и нѣкоторые обороты рѣчи выдавали ее, просвѣщенное ухо ея соотечественниковъ угадывало ея провинціальное происхожденіе. Отличающаяся своими вѣрноподданническими чувствами и благочестіемъ, Бретань имѣла честь быть родиной Шико. Ея невинное дѣтство протекло подъ фиговыми деревьями, и близъ реликвій святыхъ угодниковъ, въ Орэ. До девятнадцати-лѣтняго возраста она не видывала ни длиннаго ряда ослѣпительныхъ бульваровъ, исчезающаго, передъ ея глазами, въ невидимой дали, ни безчисленныхъ фонарей, ни волшебныхъ кіосковъ; а между тѣмъ, все это было неизмѣримо внушительнѣе и прекраснѣе, чѣмъ скверъ Дюгесклена въ Динанѣ, иллюминованный десятью-тысячами фонариковъ, въ праздничную ночь. Здѣсь, въ Парижѣ, жизнь -- какъ будто, безконечный праздникъ. Парижъ -- отличный учитель, грандіозный просвѣтитель провинціальныхъ умовъ. Парижъ объяснилъ Шико, что она прекрасна. Парижъ растолковалъ Шико, что гораздо пріятнѣе вертѣться и прыгать, въ тѣсныхъ рядахъ, составленныхъ изъ другихъ Шико, въ различныхъ волшебныхъ представленіяхъ, какъ-то: "Спящая красавица", или "Олень съ золотымъ ошейникомъ", будучи при этомъ облеченной въ очень коротенькое платьице, сверкая золотомь и блестками, съ распущенными по плечамъ волосами, въ атласныхъ ботинкахъ по два наполеондора за пару,-- чѣмъ работать на набережной среди прачекъ. Шико пріѣхала въ Парижъ съ цѣлью заработать себѣ средства къ жизни, и она заработывала ихъ, очень пріятнымъ ли себя образомъ, въ качествѣ фигурантки въ коръ-де-балетѣ; она, конечно, была нуль въ общей суммѣ наслажденій, доставляемыхъ зрителю этими великолѣпными фееріями, но у этого чуда были чудные глаза, роскошные волосы, стройная фигура и юношеская свѣжесть, привлекавшіе вниманіе отдѣльныхъ лицъ.
Вскорѣ она стала красой балета и сдѣлалась чрезвычайно непріятна главнымъ танцовщицамъ, которыя считали красоту ея дерзостью и пользовались всякимъ удобнымъ случаемъ, чтобы осадитъ ее. Но въ то же время, какъ ея полъ относился къ ней неласково, представители болѣе суроваго пола были очень нѣжны съ прекрасной Шико. Балетмейстеръ училъ ее различнымъ па, которыхъ не показывалъ ни одной изъ ея товарокъ, находившихся подъ его руководствомъ; онъ находилъ возможность, отъ времени до времени, давать ей соло; онъ ее толкалъ въ первые ряды; по его совѣту, она переселилась изъ большого театра, въ которомъ не имѣла никакого значенія, въ другой театръ поменьше, въ студенческомъ кварталѣ. То былъ очень популярный, маленькій театръ на лѣвомъ берегу Сены, среди лабиринта узкихъ улицъ и высокихъ домовъ, между медицинской школой и Сорбонной; здѣсь она вскорѣ всѣхъ затмила. "Это была самая миленькая изъ моихъ крысъ",-- съ сожалѣніемъ восклицалъ балетмейстеръ, когда Шико ушла отъ него. "Эта дѣвочка пойдетъ далеко",-- говорилъ режиссеръ, сердясь на себя за то, что позволилъ этой красивѣйшей изъ своихъ корифеекъ выскользнуть у него изъ рукъ,-- "въ ней есть шикъ".