Джорджъ Джерардъ повѣсилъ занавѣску, защищавшую кровать отъ пронзительныхъ струй воздуха, одинаково проникающихъ сквозь старыя и новыя оконныя рамы. Исхудалые пальцы мистриссъ Эвитъ сжали, какъ въ тискахъ, кисть руки доктора.
-- Мнѣ надо поговорить съ вами,-- шепнула она,-- попозже, когда Джемима пойдетъ ужинать. Дальше я молчать не могу. Мнѣ это жить не даетъ.
Бредъ очевидно усиливается,-- думалъ Джерардъ.-- Лихорадка обыкновенно къ ночи возрастаетъ.
-- О чемъ это вы молчать не можете?-- успокоивающимъ тономъ спросилъ онъ.-- Васъ что-нибудь тревожитъ?
-- Подождите, пока Джемима уйдетъ,-- шепнула больная.
-- Я зайду взглянуть на васъ между десятью и одиннадцатью,-- вслухъ сказалъ Джерардъ, вставая.-- Ныньче вечеромъ у меня пропасть чтенія.
Онъ вернулся къ своимъ книгамъ, къ своему мирному уединенію, размышляя о словахъ и обращеніи мистриссъ Эвитъ. Нѣтъ, то не былъ бредъ. Въ словахъ ея было слишкомъ много связи для бреда, въ обращеніи проглядывало волненіе, но не безуміе. Очевидно, у нея было что-то на душѣ -- что-то имѣющее связь съ убійствомъ Шико.
Боже милосердый, неужели эта слабая старуха -- убійца? Неужели эти старыя изсохшія руки нанесли ту смертельную, зіяющую рану? Нѣтъ, на мысли этой нельзя остановиться ни на минуту. А между тѣмъ, съ тѣхъ поръ, какъ міръ стоитъ, случались и болѣе странныя вещи. Преступленіе, какъ безуміе, могло придать искусственную силу слабымъ рукамъ. Шико могла имѣть деньги -- драгоцѣнности, какія-нибудь скрытыя богатства, тайна которыхъ была извѣстна ея квартирной хозяйкѣ, и, искушаемая бѣдностью, эта несчастная женщина могла!... могла!.. Мысль эта была слишкомъ ужасна. Она овладѣла мозгомъ Джорджа Джерарда какъ кошмаръ. Тщетно пытался онъ занять свой умъ изученіемъ интереснаго трактата о сухомъ гніеніи въ плюсневой кости. Мысли его не могли оторваться отъ слабой старухи, исхудалая рука которой, нѣсколько минутъ тому назадъ, напомнила ему макбетовскихъ вѣдьмъ.
Онъ прислушивался въ шуму тяжелыхъ шаговъ Джемимы по лѣстницѣ. Наконецъ, онъ услыхалъ его и понялъ, что дѣвушка засѣла за свой скудный ужинъ, и ничто не мѣшаетъ ему выслушать заявленіе мистриссъ Эвитъ. Онъ закрылъ книгу и спокойно поднялся на верхъ. Никогда до сей минуты не зналъ Джорджъ Джерардъ, что значитъ страхъ; но съ чувствомъ настоящаго страха вошелъ онъ въ комнату мистриссъ Эвитъ, трепеща предъ предстоящимъ ему открытіемъ.
Онъ былъ пораженъ, заставъ больную на ногахъ, одѣтой въ наброшенное поверхъ ночного костюма черное платье.