Эдуардъ Клеръ считалъ себя самымъ несчастнымъ молодымъ человѣкомъ. Онъ былъ красивъ; мало того, по общему приговору его интимнаго кружка, онъ былъ замѣчательно хорошъ собой; онъ былъ умнѣе и образованнѣе большинства молодыхъ людей его лѣтъ и его круга. Если онъ до сихъ поръ ничѣмъ еще не заявилъ себя, то этому причина -- никакъ не недостатокъ способностей,-- самодовольно говорилъ онъ себѣ. Онъ просто не принимался еще за дѣло. Онъ не считалъ, что обязанность каждаго человѣка принимать возможно большее участіе въ суммѣ общаго труда. Такой способный молодой человѣкъ, какъ онъ, можетъ посмотрѣть пока въ сторонкѣ, какъ другіе работаютъ, сознавая, что эту работу онъ выполнилъ бы гораздо лучше ихъ, еслибъ только за нее взялся.
Четыре года тому назадъ, при первой его поѣздкѣ въ Оксфордъ, онъ рѣшилъ, что будетъ мужемъ Лоры Малькольмъ. Джасперъ Тревертонъ, конечно, оставитъ ей прекрасное состояніе, вѣроятно даже все свое помѣстье. Должно быть, есть множество средствъ обойти эту глупую клятву. Старикъ могъ оставить свое имущество Лорѣ по дарственной записи. Онъ могъ оставить его въ рукахъ душеприказчиковъ, для ея свободнаго пользованія доходами, съ него получаемыми. Такъ или иначе, она будетъ его наслѣдницей. Эдуардъ былъ въ этомъ совершенно убѣжденъ, видя глубокую привязанность Джаспера къ его пріемной дочери. А потому, когда молодой студентъ замѣтилъ, что онъ начинаетъ влюбляться въ прелестное личико Лоры, въ ея милыя манеры, то онъ и не сталъ бороться съ Купидономъ, могущественнѣйшимъ изъ завоевателей. Влюбиться въ Лору значило вступить на широкую дорогу, ведущую къ житейскимъ успѣхамъ, и притомъ гораздо болѣе прямымъ путемъ, чѣмъ ведетъ къ нимъ церковь или адвокатура. Съ объясненіемъ онъ не спѣшилъ, онъ не былъ увлекающимся молодымъ человѣкомъ, напротивъ, онъ дѣйствовалъ всегда медленно и осторожно. Сдѣлать Лорѣ предложеніе и получить отказъ, значило бы лишиться ея общества. Онъ думалъ, что нравится ей, но желалъ окончательно убѣдиться въ силѣ ея чувства, прежде чѣмъ открыто объявить себя ея обожателемъ. Его положеніе въ качествѣ ея друга было слишкомъ выгодно, чтобы необдуманно поставить его на карту.
Глава VI.-- Шико поставила на своемъ.
Медленно, неохотно, уползла зима въ свою берлогу, предоставивъ мѣсто свѣжей, непріятной веснѣ. То была самая длинная, самая пепельная зима, какую только когда-либо переживалъ Джэкъ Шико. Онъ не удивлялся болѣе тому, что, по понятіямъ живущихъ на материкѣ, самоубійство составляетъ естественное послѣдствіе лондонскихъ тумановъ. Никогда не чувствовалъ онъ большей склонности къ самоуничтоженію какъ въ туманные декабрьскіе вечера, въ мрачныя январьскія сумерки, когда онъ шагалъ по скучнымъ, сѣрымъ улицамъ, подъ унылымъ, сѣрымъ небомъ, куря свою сигару и размышляя о томъ, въ какую печальную развалину превратился онъ самъ, а также и вся жизнь его. А десять лѣтъ тому назадъ онъ выступилъ на шумную житейскую арену съ такими яркими надеждами, съ такимъ почтеннымъ честолюбіемъ, съ такой дерзкой увѣренностью въ будущемъ, которое должно было дать ему все, что есть лучшаго въ мірѣ. Чего онъ достигъ? Чѣмъ онъ сталъ? Мужемъ Шико, т.-е. существомъ, которое само по себѣ на столько ничтожно, безполезно, неизвѣстно, что никто никогда не давалъ себѣ труда освѣдомиться о его настоящемъ имени. Имя жены его -- имя, прославленное танцовщицей, богиней студентовъ-медиковъ и различныхъ клерковъ,-- годилось и для него. Самъ по себѣ онъ былъ -- ничто. Онъ былъ только мужъ Шико, женщины, которая пила какъ рыба. Это было тяжелое положеніе для человѣка, въ которомъ чувство стыда не было совершенно убито. Въ пользу Джэка Шико говорило уже то, что въ этотъ періодъ его жизни, когда отчаяніе впустило свои когти въ его наболѣвшее сердце, когда любовь и симпатія уступили мѣсто безмолвной и тайной ненависти, онъ не былъ однако ни жестокъ, ни рѣзокъ съ женою. Никогда не говорилъ онъ ей суроваго, ѣдкаго слова; пока въ немъ жила хотя слабая вѣра въ ея способность къ исправленію, онъ усовѣщивалъ ее, говорилъ съ ней о ея безумныхъ привычкахъ, говорилъ всегда сдержанно, часто очень ласково; а когда увидѣлъ, что на перемѣну нѣтъ надежды, то замолчалъ и ни въ чемъ не укорялъ ее.
Она еще не нанесла ему того оскорбленія, которое честь запрещаетъ мужу прощать. Настолько она была вѣрна ему, и любила его по-своему; кидалась на него какъ фурія, когда была ни трезва, ни пьяна, и называла его своимъ ангеломъ, своей кошечкой въ припадкахъ глупой нѣжности, когда, бывало, всласть напьется. Онъ, который такъ часто ссорился съ ней, прежде чѣмъ возненавидѣлъ ее, могъ теперь выносить ея буйство и оставаться спокойнымъ. Онъ не умѣлъ дать волю своему гнѣву, который могъ увлечь его невѣдомо куда. Онъ чувствовалъ то же, что чувствуетъ человѣкъ, стоящій на краю черной пропасти, съ завязанными глазами, но сознающій, что пропасть тутъ, у ногъ его. Одинъ невѣрный шагъ можетъ быть роковымъ. Что касается до спроса на его маленькіе таланты, то ему болѣе посчастливилось въ этомъ мрачномъ Лондонѣ, чѣмъ въ оплакиваемомъ имъ Парижѣ. Онъ получилъ постоянное мѣсто рисовальщика при одномъ изъ юмористическихъ изданій; каррикатуры, которыя онъ набрасывалъ въ то время, какъ сердце его ныло отъ горя, а голова горѣла, забавляли праздную лондонскую молодежь, напоминая ей Кама и Гаварни. При помощи своего карандаша онъ заработывалъ около двухъ фунтовъ въ недѣлю, что было болѣе чѣмъ достаточно, и удовлетворяло всѣмъ его потребностямъ; Шико могла все свое жалованье тратить на себя, что ей было вполнѣ по душѣ. Каждый вечеръ въ ея уборной бывала бутылка шампанскаго, она допивала ее, прежде чѣмъ выходила на сцену для своего большого па. Пока она воздерживалась отъ водки, это еще равнялось трезвости. Она была женщина съ очень ограниченными понятіями, и подобно тому, какъ въ Санъ-Франциско одно шампанское считается виномъ, напитки болѣе низкаго разбора не удостоиваются этого благороднаго имени,-- такъ и по мнѣнію Шико шампанское было единственное вино, которое стоило пить. Когда она чувствовала, что его возбуждающаго дѣйствія для нея недостаточно, она прибавляла въ него водки, и тогда Шико слѣдовало избѣгать.
Зима, въ этомъ году, была продолжительная. Хотя зеленые скаты всѣхъ сельскихъ дорожекъ и всѣ ложбины среди обнаженнаго лѣса были уже усѣяны бѣлой буквицей и фіалками, зимній вѣтеръ все еще потрясалъ деревья въ лѣсу и рѣзко завывалъ среди лондонскихъ дымовыхъ трубъ.
Наступилъ мартъ, вѣтеръ продолжалъ взвывать какъ левъ до самаго начала апрѣля.
Мартъ былъ сухой, пыльный, холодный, щедрой рукой сѣявшій смерть и кораблекрушенія, отвратительный мартъ, болѣе способный внушать людямъ мысль о самоубійствѣ, чѣмъ даже ноябрьскіе туманы.
Но и этому печальному марту пришелъ конецъ. Лондонскій сезонъ вступилъ уже въ свои права. Шико привлекала теперь не только студентовъ-медиковъ, клерковъ, молодежь изъ военнаго министерства, но и цвѣтъ аристократіи -- верхній слой ягодъ въ общественной корзинкѣ, гвардейцевъ, носившихъ перчатки, No которыхъ былъ 9 1/2, изнѣженныхъ франтовъ, щеголявшихъ въ дамскихъ перчаткахъ на четыре пуговицы No 6 3/4,-- существъ до твой степени изнѣженныхъ, что одно слово, шопотомъ сказанное, черезъ телефонъ, могло унести ихъ на край земли. Представители этихъ двухъ противоположныхъ породъ, атлеты и эстетики, или, другими словами, силачи, наѣздники, гребцы, охотники и кулачные бойцы съ одной стороны и составители коллекцій фарфора, помѣшанные на искусствѣ, вообще люди, по своимъ качествамъ подходившіе къ породѣ ручныхъ кошекъ, съ другой, встрѣчались и смѣшивались въ партерѣ театра принца Фредерика, ни въ чемъ иномъ не походя другъ на друга, какъ только въ оцѣнкѣ таланта Шико.
Въ началѣ апрѣля мистеръ Смолендо поставилъ новый балетъ, смѣшной и нелѣпый по сюжету, какъ большая часть подобныхъ произведеній, но по части декорацій, костюмовъ и сценическихъ эффектовъ, долженствовавшій превзойти всѣ балеты, какіе только когда-либо давались на сценѣ этого театра. Все въ новомъ балетѣ было разсчитано на прославленіе Шико. Она была центральной фигурой въ картинѣ, "Малой Медвѣдицей" сценическаго неба, всѣ головы склонялись передъ ней; главныя танцовщицы были ея прислужницами, сотня фигурантокъ распростиралась передъ ея трономъ, полтораста статистовъ, нарочно приглашенныхъ для этого торжественнаго представленія, преклонялись къ ея ногамъ. Заключительная картина, постановка которой обойдется мистеру Смолендо такъ дорого, что онъ боится и останавливаться на этой мысли, была апоѳеозъ Шико.