-- Конечно, конечно, я понимаю. А нутка, мистриссъ М., скажите-ка мнѣ адресъ этого человѣка; я пойду къ нему.
-- Да, только вы прежде покушаете, сэръ?
-- Нѣтъ, я прежде побываю у слесаря, а потомъ буду обѣдать.
И cъ этими словами онъ взялъ шляпу и направился къ двери.
-- Такъ что же, адресъ-то, мистриссъ М.?
Ирландка дала ему адресъ въ какой-то маленькой улицѣ, за церковью св. Бранда, и Робертъ Одлей направился туда по грязи и слякоти, которую простодушные лондонскіе жители называютъ снѣгомъ.
Онъ наконецъ нашелъ слесаря; съ большимъ трудомъ и жертвуя своей шляпой, вошелъ онъ въ низенькую дверь лавки. Передъ открытымъ окномъ ярко горѣлъ газовый рожокъ, а изъ маленькой кбмнатки за лавкой слышалось нѣсколько веселыхъ голосовъ, по никто не отвѣтилъ на возгласъ Роберта: "Эй, кто тутъ?" Причина этого невниманія довольно понятна. Веселое общество было слишкомъ занято своимъ веселіемъ, чтобы замѣчать то, что происходило во внѣшнемъ мірѣ и Робертъ Одлей, только проникнувъ въ самую глубь лавки и открывъ стеклянную дверь, отдѣлявшую его отъ веселой компаніи, успѣлъ обратить на себя вниманіе. Глазамъ его представилась веселая, разгульная картина во вкусѣ Теньера.
Слесарь, его жена, дѣти и нѣсколько знакомыхъ женскаго пола сидѣли вокругъ стола, на которомъ красовались двѣ бутылки, но не грубыя, неблаговидныя бутылки съ безцвѣтнымъ экстрактомъ можжевеловыхъ ягодъ, столь любимымъ необразованными массами, а подлинный портвейнъ и хересъ -- свирѣпый, жгучій хересъ -- темный, бурый, даже не въ мѣру, бурый -- и чудный, старый портвейнъ, не тотъ жалкій напитокъ, потерявшій крѣпость отъ старости, а богатое вино, сладкое, питательное и какого цвѣта!
Когда Робертъ Одлей вошелъ въ комнату, слесарь говорилъ:
-- Съ тѣмъ она вышла, и такъ мило, что -- мое почтеніе.