"Что сдѣлается съ этимъ старымъ домомъ, если умретъ мой дядя"? думалъ Робертъ: "станутъ ли жить чужіе люди въ этихъ милыхъ, родныхъ комнатахъ?"
Ему больно было вспомнить, что рано или поздно долженъ наступить день, когда эти дубовыя ставни затворятся на время и солнце не станетъ освѣщать своими лучами любимыхъ имъ комнатъ; больно ему было вспомнить объ этомъ, ибо горестна мысль о скоротечности времени, впродолженіе котораго даже сильные міра сего могутъ наслаждаться всѣми земными благами. Удивительно ли послѣ этого, что нѣкоторые странники останавливаются и засыпаютъ на жизненномъ пути, считая излишнимъ уставать и продолжать путь, который никуда не ведетъ? Удивительно ли, что съ тѣхъ поръ, какъ слово христово проповѣдуется на землѣ, на ней не переводились квіетисты? Удивительно ли, что мы встрѣчаемъ въ иныхъ людяхъ столько терпѣнія, столько покорности судьбѣ и спокойнаго ожиданія будущаго? Нѣтъ, скорѣе удивительно, что находятся люди, работающіе для славы, а не для блаженнаго сознанія, что исполнили свой долгъ! Еслибъ Робертъ Одлей жилъ во времена Ѳомы Кемпійскаго, онъ навѣрно удалился бы въ пустыню или глухой лѣсъ и тамъ проводилъ бы все свое время въ мирномъ подражаніи знаменитому автору "Подражаніе Христу". Но и Фиг-Три-Кортъ былъ въ своемъ родѣ довольно пріятною, уединенною кельею, въ которой вмѣсто часослова, мнѣ стыдно сказать, красовались романы Поль-де-Кока и Дюма-сына. Грѣхи Роберта Одлея были только отрицательные, и потому ихъ очень легко было бы перемѣнить на отрицательныя же добродѣтели.
Входя въ ворота, Робертъ замѣтилъ, что въ длинномъ ряду окопъ свѣтилось одно только, именно круглое окно въ комнатѣ его дяди. Когда послѣдній разъ онъ видѣлъ этотъ домъ, онъ былъ полонъ веселыхъ гостей, окна всѣ были залиты свѣтомъ. Теперь же эта громадная махина стояла мрачная, пустынная, словно какой-нибудь брошенный, старинный замокъ въ уединенномъ лѣсу.
Слуга, отворившій дверь, просіялъ отъ радости, узнавъ племянника своего барина.
-- Сэръ Майклъ хоть нѣсколько повеселѣетъ, увидѣвъ васъ, сказалъ онъ, вводя молодаго человѣка въ библіотеку, гдѣ пылалъ каминъ, но гдѣ казалось какъ-то мрачно и пусто, такъ-какъ баронетъ не сидѣлъ тутъ по обыкновенію въ своемъ любимомъ креслѣ.-- Прикажете подать вамъ сюда обѣдать, прежде чѣмъ вы сойдете внизъ? спросилъ слуга.-- Миледи и миссъ Одлей во время болѣзни барина обѣдаютъ рано, но я могу вамъ принесть все, что прикажете.
-- Я ничего не буду ѣсть, прежде чѣмъ не повидаюсь съ дядюшкою, отвѣчалъ Робертъ:-- т. е. если я могу его тотчасъ же видѣть. Я надѣюсь, онъ не такъ боленъ, чтобы не могъ меня принять? прибавилъ онъ съ безпокойствомъ.
-- О, нѣтъ, сэръ, онъ не такъ уже боленъ, а главное -- опустился духомъ. Пожалуйте. И онъ проводилъ Роберта по дубовой лѣстницѣ въ осьмиугольную комнату, въ которой, пять мѣсяцевъ тому назадъ, Джорджъ Толбойзъ такъ долго засмотрѣлся на портретъ леди Одлей. Теперь картина была окончена и висѣла на почетномъ мѣстѣ противъ окна, между Клодами, Пуссенами и Вуверманами, колоритъ которыхъ совершенно терялся передъ блестящими красками современнаго художника. Свѣтлое лицо миледи выглядывало изъ-за блестящаго вѣнца золотистыхъ волосъ, съ какою-то насмѣшливою улыбкою. Робертъ кинулъ взоръ на знакомую картину и минуты черезъ двѣ, пройдя будуаръ и уборную миледи, вошелъ въ спальню сэра Майкля. Баронетъ спокойно спалъ на роскошной кровати; его мужественная рука покоилась въ нѣжной ручкѣ миледи. Алиса сидѣла на низенькомъ стулѣ передъ пылавшимъ огнемъ въ каминѣ. Эта роскошная спальня была бы отличнымъ сюжетомъ для эффектной картины. Macсивная, мрачная мебель, блестѣвшая однако кое-гдѣ позолотой, тысяча бездѣлушекъ, поражавшихъ не столько богатствомъ, какъ изящнымъ вкусомъ, наконецъ граціозныя фигуры обѣихъ женщинъ и величественная спящая фигура старика -- все это заслуживало кисти художника.
Люси Одлей, съ ея золотистыми волосами, въ безпорядкѣ окаймлявшими задумчивое, грустное лицо, въ легкомъ, кисейномъ платьѣ, гладкими складками ниспадавшемъ до полу и подпоясанномъ агатовымъ поясомъ, могла бы служить великолѣпною моделью для одной изъ средневѣковыхъ святыхъ, украшающихъ мрачные своды древнихъ соборовъ. А какой святой мученикъ тѣхъ же среднихъ вѣковъ могъ имѣть болѣе блаженное выраженіе лица, чѣмъ этотъ старикъ, котораго серебристая борода покоилась на толковомъ одѣялѣ парадной постели? Робертъ остановился на порогѣ комнаты, боясь разбудить дядю. Обѣ женщины слышали его шаги, и подняли головы, чтобъ посмотрѣть, кто вошелъ. Прелестное лицо миледи казалось еще прелестнѣе отъ выраженія искренняго безпокойства о больномъ; но лишь она узнала Роберта, какъ страшно поблѣднѣла, и прекрасныя черты ея исказились.
-- Мистеръ Одлей! воскликнула она слабымъ, дрожащимъ голосомъ.
-- Тс! шепнула Алиса:-- вы разбудите папа. Какъ вы добры, Робертъ, что пріѣхали, прибавила она, показывая знакомъ молодому человѣку, чтобы онъ сѣлъ подлѣ кровати. Онъ повиновался и помѣстился у ногъ больнаго, прямо противъ миледи, сидѣвшей у изголовья. Онъ долго и пристально смотрѣлъ на лицо спящаго баронета, потомъ устремилъ свой взоръ на леди Одлей, которая мало-по-малу приходила въ себя отъ смущенія, причиненнаго его приходомъ.