Миледи стояла въ тѣни и потому сэръ Майкль не замѣтилъ, какъ ея болѣзненно-блѣдное лицо вдругъ просіяло. Улыбка торжества, появившаяся на ея прелестныхъ губкахъ, словно говорила: "вотъ оно какъ. Я могу съ нимъ дѣлать, что хочу. Мнѣ стоитъ только черное назвать бѣлымъ, и онъ будетъ божиться, что оно дѣйствительно бѣлое". Но сэръ Майкль, говоря, что его племянникъ сошелъ съума, употребилъ только очень обыкновенное выраженіе, ничего въ сущности незначущее. Правда, баронетъ не имѣлъ большой вѣры въ практичность Роберта и смотрѣлъ на него какъ на добраго малаго, одареннаго всевозможными душевными достоинствами, но не умственными. Сэръ Майкль ошибался какъ всѣ поверхностные наблюдатели: онъ принималъ лѣнь за ограниченность ума, и считалъ своего племянника глупымъ, потому что онъ былъ лѣнивъ. Видя, что Робертъ не отличается передъ другими въ своихъ занятіяхъ, онъ заключилъ, что онъ ни на что не способенъ. Эту ошибку дѣлаютъ люди очень часто, судя человѣка но тому, что онъ сдѣлалъ, а это -- совершенно ложное мѣрило. Самые великіе люди, быть моліетъ -- тѣ, которые погибаютъ у преддверія Валгаллы, не попавъ въ самое святилище. Быть можетъ, самые свѣтлые, геніальные умы -- тѣ, которые отворачиваются отъ шумной и тревожной борьбы. Жизненная игра напоминаетъ игру въ карты и часто лучшія карты остаются неразыгранными въ колодѣ.
Миледи сняла шляпку и усѣлась на бархатной скамейкѣ у ногъ сэра Майкля. Ничего не было натянутаго или искусственнаго въ этомъ дѣтскомъ движеніи. Всякое ребячество казалось такъ естественно въ Люси Одлей, что никто и не желалъ бы видѣть ее иначе. Глупо было бы ожидать строгой осанки и женскаго достоинства отъ этой свѣтлокудрой сирены, какъ глупо было бы искать басовыхъ нотъ въ пѣсни жаворонка.
Она сидѣла у ногъ своего мужа, отвернувъ свое блѣдное лицо отъ огня и облокотившись на ручку креселъ.
-- Я хотѣла придти тотчасъ же къ тебѣ, мой милый, сказала она, нетерпѣливо сжимая и разжимая руку:-- но мистеръ Одлей просилъ, чтобы я непремѣнно осталась и переговорила съ нимъ.
-- Но о чемъ же, радость моя? спросилъ баронетъ.-- Что могъ Робертъ сообщить тебѣ такого важнаго?
Миледи нечего не отвѣчала. Ея прелестная головка упала на колѣни ея мужа, золотистыя кудри въ безпорядкѣ разсыпались по ея лицу.
Сэръ Майкль поднялъ ея головку и обернулъ къ себѣ лицомъ. Свѣтъ изъ камина прямо падалъ на нее. Ея чудные голубые глаза были полны слезъ.
-- Люси, Люси! воскликнулъ баронетъ: -- что это значитъ? Жизнь моя! Радость! Что съ тобой случилось?
Леди Одлей хотѣла говорить, но слова замерли на ея дрожащихъ устахъ. Эти лживыя слова, ея единственное орудіе противъ враговъ, становились ей поперегъ горла, душили ее. Агонія, которую она имѣла силы перенести въ страшной липовой аллеѣ, теперь одолѣла ее и она разразилась истерическими рыданіями. Теперь непритворное отчаяніе овладѣло ею; оно терзало ее какъ хищный коршунъ свою добычу. Это былъ припадокъ отчаянія, ужаса, угрызеній совѣсти и изнеможенія. Это былъ дикій вопль, въ которомъ высказалась слабая женщина, скрывавшаяся подъ оболочкой сирены.
Не такъ полагала она бороться съ Робертомъ Одлей. Не такимъ оружіемъ полагала она сражаться; но, нѣтъ сомнѣнія, что никакая хитрая уловка не принесла бы ей болѣе пользы, чѣмъ этотъ взрывъ неподдѣльнаго отчаянія. Онъ потрясъ ея мужа до глубины души. Онъ ужаснулъ и озадачилъ его. Онъ совершенно сокрушилъ его могучій умъ, произвелъ совершенный хаосъ въ его мысляхъ. Онъ поразилъ бы всякаго добраго человѣка. Онъ былъ краснорѣчивымъ воззваніемъ къ любви, которую сэръ Майкль питалъ къ своей женѣ.