Среди всего этого блеска и роскоши, леди Одлей прилегла на низенькій диванчикъ передъ каминомъ и задумалась.
Какой великолѣпный сюжетъ для эффектной картины представляла эта комната. На первомъ планѣ миледи, полулежа на диванчикѣ, облокотившись одною рукою на колѣни, и освѣщенная розовымъ свѣтомъ огня, подъ лучами котораго ослѣпительно блестѣли ея золотистыя кудри. Прелестная сама по себѣ, миледи была еще прелестнѣе, окруженная всѣми роскошами ея будуара. Вездѣ виднѣлись на роскошныхъ этажеркахъ и столикахъ золотые кубки работы Бенвенуто Челини, мраморныя статуетки, золоченыя корзинки съ цвѣтами, севрскія чашки съ портретами Лудовика XIV, Лавальеръ, Дюбари, великолѣпныя картины, зеркала въ дорогихъ рамкахъ. Все, что можно купить за деньги, все, чѣмъ гордится искусство, было собрано въ этой комнатѣ для забавы женщины, теперь грустно прислушивавшейся къ свисту вѣтра и шуму падающихъ листьевъ.
Я бы сталъ развивать очень избитую истину, еслибъ принялся теперь проповѣдывать противъ роскоши и красоты, только потому, что миледи въ этой богато-убранной комнатѣ чувствовала себя гораздо несчастнѣе многихъ голодныхъ работницъ, дрожащихъ отъ холода на своихъ чердакахъ. Ея несчастье не могло найти себѣ утѣшенія въ роскоши и богатствѣ, но оно было совершенно особаго рода, и потому я не могу воспользоваться этимъ случаемъ и прославлять бѣдность, противополагая его богатству. Издѣлія Бенвенуто-Челини и севрскій порселенъ не могли доставитъ ей счастья, потому что она болѣе не была невиннымъ созданіемъ, радующимся всякой бездѣлицѣ. Владѣй она этимъ аладиновымъ дворцомъ шесть-семь лѣтъ тому назадъ, и она была бы совершенно счастлива. Но теперь она вышла изъ ряда легкомысленныхъ, но невинныхъ созданій, жаждущихъ только удовольствія; она углубилась въ лабиринтъ преступленій и ужасовъ и всѣ прелести, окружающія ея, могли ей доставить развѣ толко одно удовольствіе -- дикое удовольствіе бросить ихъ на полъ и растоптать въ порывѣ безсильнаго отчаянія.
Были, конечно, вещи, которыя могли принести ей бѣшеную радость. Еслибъ Робертъ Одлей, ея безжалостный врагъ, ея гонитель, лежалъ мертвый въ сосѣдней комнатѣ, она бы съ дикимъ смѣхомъ смотрѣла на его гробъ. Какое удовольствіе было возможно Лукреціи Борджіи и Катеринѣ Медичи, когда онѣ перешли страшную границу, отдѣляющую невинность отъ преступленія? Конечно, одно удовольствіе мести! Съ какимъ горькимъ презрѣніемъ, навѣрное, смотрѣли онѣ на мелкія страстишки и ошибки обыкновенныхъ людей. Быть можетъ, онѣ гордились своею преступностью, ставившею ихъ во главѣ всѣхъ преступниковъ.
Сидя въ уединенной комнатѣ и устремивъ глаза на горящіе уголья, миледи, быть можетъ, думала о многомъ и кромѣ страшной дѣйствительности. Она, быть можетъ, думала о далекихъ годахъ своего дѣтства, о своихъ дѣтскихъ невинныхъ шалостяхъ, о своемъ эгоизмѣ и женскомъ легкомысліи. Быть можетъ, она вспомнила тотъ моментъ, когда она впервые посмотрѣла въ зеркало и открыла, что она красавица, то роковое время, когда она впервые стала считать свою красоту за божественное право, которое прикроетъ всѣ ея недостатки. Вспомнила ли она тотъ день, когда эта красота впервые научила ее быть себялюбивой, жестокой, капризной, холодной къ несчастьямъ другихъ? Выводила ли она всѣ свои преступленія изъ настоящаго ихъ источника -- изъ преувеличеннаго понятія, о силѣ хорошенькаго личика? Конечно, если она мысленно прослѣдила всю свою жизнь, то горько раскаялась въ томъ днѣ, въ который ея главнѣйшія страсти взяли надъ ней верхъ, когда демоны тщеславія, себялюбія и честолюбія подали другъ другу руки и сказали: "Эта женщина -- наша раба; посмотрюсь, что она сдѣлаетъ подъ нашимъ руководствомъ."
Какъ мелки казались теперь миледи ея первыя юношескія ошибки! Какое мелкое тщеславіе, какая мелкая злоба! Унизить въ чемъ нибудь свою подругу въ школѣ, пококетничать съ женихомъ своей пріятельницы, заставить всѣхъ признать божественное право ея голубыхъ глазокъ и золотистыхъ кудрей -- вотъ въ чемъ состояли ея юношескіе грѣхи. Но какъ страшно расширилась эта узкая дорожка, какъ незамѣтно перешла она въ большую дорогу грѣха и преступленій! Миледи схватила себя за голову, словно хотѣла оторвать прелестныя свои кудри. Но и въ эту минуту дикаго отчаянія власть красоты надъ нею выказалась всего сильнѣе; она выпустила изъ рукъ свои волосы, въ безпорядкѣ окаймлявшіе ея лицо, словно сіяніемъ.
"Я не была преступна въ молодости", думала она, безсознательно устремивъ глаза на огонь. "Я была только легкомысленна. Я никому не дѣлала зла -- по-крайней-мѣрѣ намѣренно. Да, была ли я въ сущности когда нибудь дѣйствительно преступна? Всѣ преступленія я дѣлала по минутному побужденію, а не вслѣдствіе глубоко обдуманнаго плана. Я не похожу на тѣхъ женщинъ, о которыхъ я столько читала. Тѣ ночи проводили обдумывая и подготавливая планъ задуманнаго преступленія. Я бы хотѣла знать, эти женщины страдали ли такъ, какъ...."
Тутъ ея мысли смѣшались и она продолжала безсознательно смотрѣть на огонь. Вдругъ она гордо подняла голову, глаза ея дико блестѣли и вызывали кого-то на бой.
-- Ты съ ума сошелъ, Робертъ Одлей, сказала она вслухъ:-- ты съума сошелъ. Я знаю, что такое сумасшествіе. Я знаю его признаки и я тебѣ говорю, ты съ ума сошелъ.
Она снова схватилась руками за голову, словно ея мысли смущали ее и ей трудно было спокойно обдумать дѣло.