XXXII.
Зарево пожара.
Дверь изъ уборной миледи въ спальню, гдѣ лежалъ сэръ Майкль, была отворена. Баронетъ спалъ спокойнымъ, безмятежнымъ сномъ, и благородное лицо его ясно виднѣлось при свѣтѣ лампы. Онъ дышалъ тихо и ровно, на губажь играла та счастливая улыбка, съ которою онъ всегда смотрѣлъ на свою красавицу жену. Когда леди Одлей взглянула на него, чувство состраданія, столь свойственное всякой женщинѣ, на минуту смягчило рѣзкое выраженіе ея лица. На минуту мысли объ ужасной опасности, грозившей ей, замѣнились нѣжнымъ сожалѣніемъ о другомъ человѣкѣ. Эта нѣжность была однако эгоистичная: она сожалѣла о себѣ самой столько же, сколько и о мужѣ. Какъ бы то ни было, мысли ея впервые были отвлечены отъ ея собственнаго горя и опасностей и она стала думать о горѣ, грозившемъ другому человѣку.
"Если имъ удастся увѣрить его, какъ онъ будетъ несчастливъ", думала она.
Но, тутъ она вспомнила о своей красотѣ, объ увлекательныхъ манерахъ, о своей чудной улыбкѣ, о серебристомъ мелодическомъ смѣхѣ. Она вспомнила обо всемъ этомъ, и чувство торжества заглушило ея страхъ. Какъ бы сэръ Майкль Одлей долго ни прожилъ, чтобы онъ ни узналъ о ней, какъ бы онъ ни презиралъ ее, могъ ли онъ когда нибудь усомниться въ ея красотѣ? Нѣтъ, тысячу разъ нѣтъ. До послѣдняго часа его жизни, намять его представляла бы ее той же красавицею, которая впервые возбудила его пламенный энтузіазмъ, его преданную любовь. Злѣйшіе ея враги не могли лишить ее этихъ чудныхъ чаръ, имѣвшихъ такое пагубное вліяніе на ея жизнь.
Долго ходила она взадъ и впередъ по комнатѣ, обдумывая странное письмо, полученное ею отъ Роберта Одлея. Долго не могла она собраться съ мыслями и сосредоточить ихъ на одномъ предметѣ -- на угрозѣ, содержавшейся въ этомъ письмѣ.
-- Онъ это сдѣлаетъ, сказала она, скрежеща зубами: -- онъ это сдѣлаетъ, если мнѣ не удастся прежде запрятать его въ сумасшедшій домъ, или...
Она не докончила фразы. Она даже не додумала ее до конца; но сердце ее сильно-сильно забилось, словно оно хотѣло договорить начатое.
Мысль миледи состояла вотъ въ чемъ: онъ исполнитъ свою угрозу, если какое нибудь странное несчастіе не заставитъ его замолчать навѣки. Миледи вдругъ вся вспыхнула, побагровѣла, но, черезъ минуту та же снѣжная блѣдность покрыла ея лицо. Руки ея, судорожно сжатыя, теперь тяжело опустились. Она остановилась посреди скорой своей ходьбы; она чувствовала, что у ней пульсъ замираетъ, кровь стынетъ въ жилахъ, словно какъ у жены Лота, когда та послѣ несчастнаго взгляда на погибающій городъ, превращалась изъ живаго человѣка въ соляной столпъ.
Леди Одлей простояла неподвижно нѣсколько минутъ, съ гордо-поднятою головою и съ глазами, безсознательно устремленными въ пространство.