Сэръ Майкль ничего на это не отвѣчалъ. Онъ былъ очень озабоченъ наканунѣ своимъ разговоромъ съ миледи, и съ тѣхъ поръ только объ этомъ и думалъ. Его жена, которую онъ любилъ и которой вѣрилъ болѣе всего на свѣтѣ, сказала ему съ яснымъ сожалѣніемъ, что она убѣждена въ сумасшествіи его племянника. Тщетно старался онъ пріидти къ заключенію, котораго бы желалъ всего душею; тщетно старался онъ увѣрить себя, что миледи была обманута своими фантазіями и не имѣла никакого основанія для подкрѣпленія своихъ словъ. Но тутъ его поражала мысль, что если это такъ, то страшное подозрѣніе переходило отъ его племянника на его жену. Она, казалось, была вполнѣ убѣждена въ сумасшествіи Роберта и потому если она была неправа, то значитъ у ней самой было какое нибудь умственное разстройство. Чѣмъ болѣе онъ думалъ объ этомъ, тѣмъ болѣе смущался его умъ, тѣмъ болѣе онъ безпокоился. Конечно, не подлежало сомнѣнію, что молодой человѣкъ всегда былъ эксцентриченъ. Онъ былъ не дуракъ и благоразумный, честный, благородный человѣкъ, но отличался, хотя трудно опредѣлить именно въ чемъ, отъ другихъ людей его лѣтъ и положенія въ свѣтѣ. Одинаково было справедливо, что онъ очень измѣнился со времени исчезновенія Джорджа Толбойза, онъ сталъ какой-то скучный, задумчивый, разсѣянный, избѣгалъ общества и часами сиживалъ одинъ; но иногда находили на него минуты, когда онъ вдругъ оживлялся, говорилъ долго и жарко о предметахъ, ему совершенно постороннихъ. Кромѣ того было еще нѣчто, усиливавшее подозрѣніе миледи. Онъ выросъ вмѣстѣ съ своей хорошенькой двоюродной сестрой, которая, казалось, была для него во всѣхъ отношеніяхъ отличной невѣстой. Даже молодая дѣвушка, по благородной откровенности своей натуры, ясно выказывала свою любовь къ нему. И, несмотря на все это, онъ держался въ сторонѣ и позволялъ другимъ людямъ предлагать ей свою руку и получать отказъ.
Любовь -- такое неопредѣлимое, метафизическое чудо, что ея настоящая сила, которую такъ жестоко чувствуетъ жертва любви, непонятна постороннимъ людямъ, съ удивленіемъ смотрящимъ на ея страданія. Сэръ Майклъ полагалъ, что такъ-какъ Алиса была хорошенькая и умненькая дѣвушка, то удивительно и неестественно, что Робертъ Одлей въ нее не влюбился. Этотъ старикъ, встрѣтившій впервые на седьмомъ десяткѣ женщину, заставившую биться его сердце, удивлялся, отчего Робертъ не полюбилъ первую встрѣтившуюся ему дѣвушку. Онъ забылъ, что бываютъ люди, которые проходятъ мимо самыхъ прелестныхъ, благородныхъ женщинъ, не замѣчая ихъ, и погибаютъ у ногъ какой нибудь бездушной кокетки. Онъ забылъ, что бываютъ люди, которые проводятъ всю свою жизнь, не встрѣтившись съ женщиной, предназначенной имъ судьбою, и умираютъ старыми холостяками въ комнатѣ, за стѣной которой, быть можетъ, ихъ суженая коротаетъ свой вѣкъ старой дѣвой. Онъ забылъ, что любовь -- сумасшествіе, несчастіе, горячка, иллюзія, обманъ, но въ то же время -- тайна, которую понимаетъ только жертва ея.
Увы, милая Алиса, твой двоюродный братъ не любилъ тебя! онъ восхищался твоимъ розовымъ личикомъ и питала къ тебѣ нѣжную привязанность, которая, быть можетъ, современемъ увеличилась бы до того, что онъ женился бы на тебѣ; но, увы, эта привязанность, медленно, очень медленно возраставшая, пресѣклась неожиданно въ тотъ холодный февральскій день, когда онъ разговаривалъ подъ елями Дорсетшира съ Кларою Толбойзъ. Съ того дня молодому человѣку было непріятно вспоминать о бѣдной Алисѣ. Онъ смотрѣлъ на нее, какъ на нѣчто, ограничивавшее его свободу; онъ боялся, не былъ ли онъ связанъ съ нею тайными узами; не имѣла ли она какого права надъ нимъ, непозволявшаго ему думать о другой женщинѣ. Я полагаю, что именно мысль о миссъ Одлей, представлявшейся ему въ этомъ свѣтѣ, возбуждала въ молодомъ адвокатѣ его отчаянныя выходки противъ женщинъ. Онъ былъ до того честенъ и благороденъ, что принесъ бы себя въ жертву истинѣ и Алисѣ скорѣе, чѣмъ сдѣлать ей малѣйшій вредъ, хотя бы этимъ онъ доставлялъ себѣ счастіе.
"Если бѣдная дѣвочка любитъ меня" думалъ онъ: "и если она думаетъ, что я ее люблю и къ этому ее привели мои слова или поступки, то я обязанъ оставить ее при этой мысли, и исполнить всѣ обѣщанія, которыя я ненамѣренно сдѣлалъ. Я думалъ прежде... я намѣревался... сдѣлать ей предложеніе, когда откроется страшная тайна исчезновенія Джорджа Толбойза -- и все успокоится... но теперь..."
Тутъ, обыкновенно, его мысли уносились далеко, и увлекали его туда, куда онъ и не воображалъ. И снова онъ видѣлъ себя подъ старыми елями Дорсетшира лицомъ къ лицу съ сестрой своего погибшаго друга. Много труда стоило ему оторваться отъ этой сцены и снова возвратиться къ Алисѣ.
"Бѣдная дѣвочка" думалъ онъ: "какъ она добра, что меня любитъ; мнѣ бы слѣдовало быть ей очень благодарнымъ. Сколько людей на свѣтѣ почли бы ея любовь за величайшее счастье на землѣ. Вотъ сэръ Гарри Тауерсъ съ-ума сходитъ, что она ему отказала. Онъ мнѣ отдалъ бы половину своего состоянія, все свое состояніе, двойное состояніе, еслибъ оно у него было, только бы находиться на моемъ мѣстѣ. А я еще недоволевъ, и думаю, какъ бы отъ нея избавиться. Отчего я ее не люблю? Отчего, зная ея красоту, умъ и доброту, я не люблю ее? Ея образъ никогда не представляется моимъ глазамъ иначе, какъ въ видѣ упрека. Я никогда не вижу ее во снѣ. Я никогда не просыпаюсь, чувствуя ея дыханіе на моей щекѣ, или нѣжное пожатіе рури, или блескъ ея глазъ, устремленныхъ на меня. Нѣтъ, я ее не люблю. Я не могу ее любить."
Онъ сердился и ропталъ на свою неблагодарность. Онъ старался увѣрить себя, что онъ долженъ страстно любить свою двоюродную сестру -- но все тщетно; чѣмъ больше онъ старался думать объ Алисѣ, тѣмъ больше думалъ о Кларѣ Толбойзъ.
Послѣ завтрака, сэръ Майкль остался въ библіотекѣ читать письма и газеты; Алиса ушла въ свою комнату и принялась за какой-то романъ, а леди Одлей, заперевъ дверь, стала ходить взадъ и впередъ но своимъ комнатамъ. Она заперла дверь для-того, чтобъ никто, войдя неожиданно, не увидѣлъ бы ее неприготовленною для чужаго взгляда. Ея лицо, казалось, становилось все блѣднѣе и блѣднѣе. На туалетномъ столикѣ стояла маленькая шкатулка съ лекарствомъ, стклянки съ лавандеромъ, хлороформомъ и различными спиртами валялись на столѣ. Проходя мимо, миледи вдругъ остановилась, подошла къ шкатулкѣ, какъ-то безсознательно вынула остальныя стклянки, и жадно схватила одну изъ нихъ, съ надписью: "Опіумъ-ядъ". Она долго держала ее въ рукахъ, откупоривала и нюхала роковую жидкость, и потомъ быстро положила ее на столъ.
-- Еслибъ я только могла, пробормотала она: -- еслибъ я только могла! Да зачѣмъ теперь?
И она подошла къ окошку своей уборной, прямо выходившему на вороты, сквозь которыя долженъ былъ пройти всякій пришедшій изъ Моунт-Станннига. Были другія маленькія калитки въ саду, за домомъ, но не было другой дороги изъ Моунт-Станнинга или Брентвуда, какъ черезъ главныя ворота.