"Единственное средство принудить его бросить поиски было, убѣдить его, что я умерла. Разсудокъ мой былъ помраченъ грозившей мнѣ бѣдой. Опять было нарушено равновѣсіе, перейдена роковая граница -- я была сумасшедшая. Я отправилась въ Соутгэмптонъ и нашла тамъ отца съ моимъ ребёнкомъ. Вы помните, какъ я уѣхала разъ въ спѣху, будто бы къ мистриссъ Винцентъ, и взяла съ собою только Фебу Марксь, которую я оставила въ гостиницѣ, когда сама пошла къ отцу.
"Я все разсказала ему и сообщила о грозившей мнѣ опасности. Онъ, кажется, не былъ очень пораженъ моимъ поступкомъ, потому что бѣдность притупила въ немъ всякое понятіе о чести и нравственности. Онъ не былъ пораженъ, говорю я, но страшно перепугался и обѣщалъ сдѣлать все на свѣтѣ, чтобы помочь мнѣ выпутаться изъ этого страшнаго дѣла.
"Онъ получилъ письмо отъ Джорджа, адресованное на мое имя въ Вильдернси и пересланное оттуда къ моему отцу. Письмо это было написано за нѣсколько дней до отплытія Аргуса и увѣдомляло о вѣроятномъ срокѣ пріѣзда корабля въ Ливерпуль. Это письмо давало намъ данныя, на основаніи которыхъ мы должны были дѣйствовать.
"Мы тотчасъ же согласились касательно перваго нашего шага. Мы рѣшили, что въ самый день прихода Аргуса или нѣсколько дней позже, въ Times'ѣ будетъ помѣщено объявленіе о моей смерти. Но исполненіе этого плана, несмотря на его простоту, было сопряжено съ огромными трудностями. Въ извѣстіи о смерти должно быть упомянуто время и мѣсто. Джорджъ поспѣшитъ въ означенную мѣстность, какъ бы отдаленно оно ни было, и тогда обманъ откроется.
"Я хорошо знала его горячій нравъ, его храбрость и рѣшительность, его способность надѣяться тамъ, гдѣ для другихъ была потеряна всякая надежда, и потому была убѣждена, что онъ не повѣритъ моей смерти прежде, чѣмъ увидитъ мою могилу и мое имя въ спискахъ кладбища.
"Отецъ мой былъ совершенно сраженъ извѣстіемъ, отъ него мнѣ нечего было ожидать помощи: онъ только былъ способенъ проливать слезы отъ ужаса и отчаянія. Я потеряла надежду выпутаться изъ этой трудности и начинала думать, что мнѣ остается только положиться во всемъ на счастливый случай и надѣяться, что, можетъ быть, между другими темными уголками на бѣломъ свѣтѣ и Одлей-Кортъ ускользнетъ отъ вниманія моего мужа.
"Я сидѣла за чашкой чая въ несчастной лачужкѣ моего отца, ребёнка забавляло мое платье и драгоцѣнности, но онъ, повидимому, и не подозрѣвалъ, что я была ему не чужая. Онъ сидѣлъ у меня на колѣняхъ, когда вошла въ комнату женщина, ухаживавшая за нимъ. Мнѣ любопытно было знать, какъ она обращалась съ ребёнкомъ, и потому я разговорилась съ нею, пока отецъ задремалъ надъ своей чашкой. Это была женщина съ блѣднымъ лицомъ и волосами песочнаго цвѣта. Съ виду ей казалось лѣтъ сорокъ-пять. Она была очень довольна со мною разговориться и вскорѣ перешла отъ мальчика къ своимъ собственнымъ дѣламъ. Она сказала мнѣ, что была въ большомъ горѣ. Старшая дочь ея должна была по болѣзни отказаться отъ своего мѣста и докторъ говоритъ, что дѣвушка чахнетъ. Тяжело было ей, бѣдной вдовѣ, видавшей лучшіе дни, поддерживать теперь больную дочь и еще цѣлую ватагу маленькихъ дѣтей. Я дала женщинѣ вдоволь наговориться о болѣзни дочери, о ея лѣтахъ, о лекарствахъ, которыя ей давали, о набожности ея, объ ужасныхъ ея страданіяхъ и о многомъ другомъ. Но, я не слушала ее. Голосъ ея такъ же смутно отзывался въ моихъ ушахъ, какъ крикъ торговцевъ на улицѣ и плескъ воды о берегъ. Что мнѣ были всѣ страданія и заботы этой женщины? У меня было свое горе и такое, какого ея грубая натура не въ силахъ была бы перенести. Вѣдь, эти люди всегда имѣли больныхъ мужей или больныхъ дѣтей и привыкли ожидать себѣ помощи отъ богатыхъ. Въ этомъ не было ничего необыкновеннаго. Такъ думала я, собираясь отправить женщину, давъ ей денегъ для ея бѣдной дочери, какъ вдругъ въ моей головѣ блеснула мысль, заставившая кровь броситься мнѣ въ голову и сердце забиться такъ, какъ оно только бьется, когда на меня находитъ помѣшательство. Я спросила женщину, какъ ее зовутъ. Она отвѣтила, что звали ее мистриссъ Плаусонъ, что она держала мелочную лавочку невдалекѣ, и только отъ времени до времени забѣгала присмотрѣть за маленькой нянькой, которая ходила за Джорджемъ. Дочь ея звали Матильдой. Я стала разспрашивать ее объ этой Матильдѣ и узнала, что ей было двадцать-четыре года, что она уже давно въ чахоткѣ и теперь, по словамъ доктора, ей оставалось жить неболѣе двухъ недѣль. Пароходъ, на которомъ ѣхалъ Джорджъ Толбойзъ, долженъ былъ бросить якорь въ Мерсей не ранѣе трехъ недѣль.
"Мнѣ нечего распространяться объ этомъ дѣлѣ. Я посѣтила больную. Она была блондинка и нѣжнаго сложенія. Небрежное описаніе ея наружности могло легко быть принято за мой портретъ, хотя, кромѣ двухъ сказанныхъ пунктовъ, между нами не было ни тѣни сходства. Молодая дѣвушка встрѣтила меня, какъ богатую даму, которая хочетъ ей помочь. Я подкупила мать, бѣдную и жадную до денегъ женщину; за извѣстную сумму, какой она вѣроятно прежде и не видала, она согласилась на все. На второй день послѣ моего знакомства съ мистриссъ Плаусонъ, отецъ мой отправился въ Уентноръ и нанялъ квартиру для своей больной дочери и ея ребёнка. Рано, на слѣдующее утро, онъ перевезъ туда умиравшую дѣвушку и Джорджа, котораго подкупили называть ее "мамой". Она пріѣхала въ Уентноръ, какъ мистриссъ Толбойзъ; мѣстный докторъ ухаживалъ за ней, какъ за мистриссъ Толбойзъ; она умерла и была похоронена подъ этимъ же именемъ. Увѣдомленіе о ея смерти было напечатано въ Times'ѣ, и на слѣдующій день послѣ его появленія, Джорджъ Толбойзъ пріѣхалъ въ Уентнортъ и заказалъ надгробную плиту, понынѣ гласящую о смерти жены его, Елены Толбойзъ."
Сэръ Майкль медленно поднялся съ мѣста, колѣнки его словно не гнулись; казалось, ужасное горе парализировало всѣ его силы.
-- Я не могу слышать далѣе, сказалъ онъ хриплымъ шопотомъ:-- если даже и есть что нибудь, я не въ состояніи болѣе слышать. Робертъ, какъ я понимаю, ты все это открылъ. Мнѣ болѣе ничего не нужно знать. Возьми на себя обязанность похлопотать о безопасности и спокойствіи этой женщины, которую я считалъ своей женой. Мнѣ нечего напоминать тебѣ, что я все же любилъ ее пламенно и искренно. Я не могу съ ней проститься. Я не прощусь съ ней прежде, чѣмъ не пройдетъ горечь этой минуты -- прежде, чѣмъ я буду въ состояніи жалѣть ее; теперь я могу только молить Бога, чтобы онъ пощадилъ ее.