Сэръ Майкль медленно вышелъ изъ комнаты. Онъ не надѣялся на самаго себя и потому вышелъ, не взглянувъ на жалкое созданіе, ползавшее на полу. Онъ не хотѣлъ видѣть болѣе женщину, когда-то дорогую его сердцу. Онъ направился прямо въ свою комнату, позвонилъ и приказалъ лакею приготовить чемоданъ и сдѣлать всѣ необходимыя приготовленія, чтобы ѣхать съ нимъ по послѣднему поѣзду въ Лондонъ.
XXXV.
Штиль послѣ бури.
Спокойныя слова сэра Майкля звучали похороннымъ звономъ, которымъ онъ навѣки прощался съ своею любовью, съ своими надеждами. Робертъ послѣдовалъ за нимъ въ сѣни. Одному небу извѣстно, съ какимъ ужасомъ молодой человѣкъ ожидалъ этотъ день. И вотъ онъ минулъ, и если не было ни борьбы, ни взрыва отчаянія, ни потока бурныхъ страстей и слезъ, то Робертъ былъ довольно опытенъ, чтобы не обольщаться этимъ внѣшнимъ спокойствіемъ. Онъ хорошо зналъ, что сэръ Майкль Одлей былъ пораженъ въ самое сердце и понималъ, что это непонятное, ледяное спокойствіе было не что иное, какъ столбнякъ, произведенный внезапностью удара. Онъ зналъ, что когда пройдетъ это неестественное спокойствіе, когда, мало по малу, одна за другою выяснятся всѣ черты страшнаго горя, поразившаго страдальца, гроза разразится потоками слезъ и взрывами отчаянія, которые разорвутъ на части его великодушное сердце.
Робертъ зналъ нѣсколько случаевъ, что люди возраста его дяди перепосили сильныя душевныя потрясенія, подобно сэру Майклю, съ непонятнымъ спокойствіемъ, удалялись отъ тѣхъ, кто могъ бы ихъ утѣшить, но кого ихъ поведеніе совершенно успокоивало и потомъ падали и умирали подъ бременемъ удара, который сначала ихъ только ошеломилъ. Онъ помнилъ случаи паралича и апоплексическихъ ударовъ, причиненныхъ горемъ людямъ, одареннымъ такимъ сильнымъ тѣлосложеніемъ какъ его дядя, и медлилъ въ яркоо-свѣщенныхъ сѣняхъ, сомнѣваясь, не долженъ ли онъ послѣдовать за сэромъ Майклемъ, чтобы помочь въ случаѣ надобности.
Однако, неблагоразумно было навязываться сѣдому старику въ эту тяжелую минуту, когда онъ очнулся отъ единственнаго заблужденія въ своей жизни, и увидѣлъ, что онъ былъ обманутъ хорошенькимъ личикомъ, и все это время былъ игралищемъ созданія, до того холодно-разсчетливаго и жестоко-бездушнаго, что оно не въ состояніи было само сознать свою преступность.
"Нѣтъ" подумалъ Робертъ: "я не стану навязываться. Къ этой горести примѣшивается и доля оскорбленнаго самолюбія. Пусть его лучше переноситъ борьбу наединѣ. Я сдѣлалъ только то, что мнѣ предписывалъ долгъ, но я не удивлюсь, если онъ меня возненавидитъ. Пусть его лучше останется одинъ. Я ничего не могу сдѣлать для смягченія удара. Пусть лучше онъ самъ съ нимъ справится".
Пока еще молодой человѣкъ стоялъ, не выпуская изъ рукъ бронзовой ручки двери въ библіотеку и все еще колеблясь, послѣдовать ли ему за дядей или возвратиться къ комнату, гдѣ онъ оставилъ жалкое существо имъ изобличенное -- на противоположномъ концѣ сѣней отворилась дверь и Алиса вышла изъ столовой.
-- Придетъ ли папа сегодня обѣдать? спросила она.-- Я такъ голодна, и бѣдная Томкинсъ уже въ третій разъ присылаетъ сказать, что рыба испортится. Она и то уже, я думаю, превратилась въ желе, прибавила молодая дѣвушка.
-- Ахъ, это вы, мистеръ Робертъ, прибавила она равнодушно.-- Вы, конечно, съ нами обѣдаете. Пожалуйста, отыщите папа. Должно быть, уже около осьми часовъ, а мы обыкновенно обѣдаемъ въ шесть.