-- Мнѣ сказали, что онъ желалъ меня видѣть, замѣтилъ мистеръ Одіен.
-- Да, отвѣчалъ докторъ разсѣянно.-- Вѣроятно, капризъ больнаго. Вы вытащили его изъ огня и сдѣлали все, что отъ васъ зависѣло, чтобы спасти ему жизнь. Какъ ни грубъ онъ, а вѣроятно много о васъ думаетъ.
Выходя изъ аптеки, мистеръ Досонъ заперъ дверь. Вѣроятно, у него въ ящикѣ было много денегъ, потому что не могъ же онъ бояться, чтобы кто нибудь польстился украсть его пилюли или микстуры. Мистеръ Досонъ повелъ Роберта по пустынной улицѣ, на концѣ которой свѣтился огонекъ, ясно говорившій, что при его тускломъ свѣтѣ лежитъ больной или умирающій. Свѣтъ этотъ выходилъ изъ окошка хижины, гдѣ лежалъ Лука Марксъ, за которымъ няньчились его жена и мать.
Докторъ поднялъ засовъ двери и въ сопровожденіи Роберта Одлея вошелъ въ общую комнату бѣднаго жилища. Она была пуста, только на столѣ стояла сильно нагорѣвшая сальная свѣча. Больной лежалъ въ другой комнатѣ, наверху.
-- Сказать ли ему, что вы здѣсь? спросилъ мистеръ Досонъ.
-- Да да, пожалуйста. Но будьте осторожны, если вы думаете, что это извѣстіе можетъ взволновать его. Я подожду. Вы позовите меня, когда мнѣ можно будетъ придти безъ всякой для него опасности.
Докторъ кивнулъ головой въ знакъ согласія и пошелъ тихонько по лѣстницѣ въ верхнюю комнату. Мистеръ Досонъ былъ добрый человѣкъ. Сельскій лекарь долженъ быть добрымъ, сострадательнымъ человѣкомъ, а то несчастнымъ паціентамъ, у которыхъ нѣтъ денегъ ему заплатить, пришлось бы перенесть много горькихъ непріятностей, которыя трудно доказать, но тѣмъ не менѣе очень больно переносить, особливо посреди страданій.
Робертъ Одлей сѣлъ въ кресла, подлѣ холоднаго очага и окинулъ взглядомъ всю комнату. Какъ мала она ни была, углы ея были совершенно темны при мерцающемъ свѣтѣ нагорѣвшей свѣчки. Прямо противъ Роберта стояли стѣнные часы. Роковые звуки подобныхъ часовъ въ ночной тишинѣ слишкомъ извѣстны чтобы ихъ описывать. Молодой человѣкъ со страхомъ прислушивался къ тяжелому, монотонному бою, который словно высчитывалъ секунды, оставшіяся еще прожить умирающему. Казалось, эти роковые часы съ какимъ-то удовольствіемъ говорили: "Еще минута прошла! еще минута прошла!" Наконецъ эти скучные звуки до того взбѣсили Роберта, что онъ едва не бросилъ въ часы свою шляпу, въ надеждѣ, что они тогда остановятся.
Наконецъ онъ услышалъ голосъ доктора, который сказалъ ему, что Лука Марксъ не спитъ и будетъ очень радъ его видѣть.
Робертъ, тотчасъ воспользовался позволеніемъ и, тихо войдя на лѣстницу, отворилъ дверь въ комнату больнаго и, снявъ шляпу, вошелъ въ нее. Феба Марксъ сидѣла въ ногахъ у больнаго, не сводя съ него глазъ. Въ нихъ отражалась не нѣжность, а безпокойный страхъ; она боялась смерти, а не потери мужа. Старуха, мать Луки, хлопоча у камина, сушила бѣлье и готовила какой-то супъ, котораго, по всей вѣроятности, ея сыну не суждено было ѣсть. Умирающій лежалъ на постелѣ, голова его покоилась на подушкахъ, грубое лицо поражало своею смертною блѣдностью, руки судорожно мяли одѣяло. Феба только что кончила ему читать, на столѣ между стклянки съ лекарствомъ лежало открытое евангеліе. Все въ комнатѣ было въ порядкѣ, опрятно и ясно говорило о заботливости Фебы.