-- Вотъ опять старый пріятель съ своими вѣчными бѣлыми лошадьми, сказалъ Робертъ, останавливаясь передъ картиной Вувермана.-- А вотъ и Пуссенъ, Сальваторъ... Ну, теперь и къ портрету!
Но прежде чѣмъ приняться осматривать картину, онъ обратился къ своему другу съ торжественною рѣчью:
-- Джорджъ Толбойзъ! началѣ онъ.-- Тутъ всего одна восковая свѣча на насъ двоихъ; ты самъ знаешь, что этого далеко недостаточно дтя того, чтобы порядочно освѣтить картину. Уговоримся же смотрѣть на нее поочереди. Я не знаю ничего досаднѣе, какъ когда тебѣ мѣшаютъ смотрѣть на картину, то и дѣло выглядывая изъ-за твоего плеча.
Джорджъ молча отошелъ въ сторону. Портретъ интересовалъ его такъ же мало, какъ и все на свѣтѣ. Онъ отошелъ къ окну и, прислонившись лбомъ къ стеклу, сталъ всматриваться въ темную ночь.
Обернувшись, онъ увидѣлъ, что Робертъ поставилъ мольбертъ въ самое выгодное положеніе, а самъ сѣлъ противъ него на стулѣ, чтобы не спѣша разглядѣть картину.
-- Ну, теперь твоя очередь, Толбойзъ, сказалъ онъ, наконецъ вставая.-- А картина-то, право, необыкновенная.
Онъ теперь отошелъ къ окну, а Джорджъ помѣстился на стулѣ противъ мольберта.
И правду сказать, художникъ, ее написавшій, должно быть принадлежалъ къ до-рафаэлевской школѣ. Никто иной не могъ бы передать такъ вѣрно, волосъ-въ-волосъ, эти воздушныя кудри съ ихъ безчисленными золотистыми и каштановыми оттѣнками. Никто иной не довелъ бы до такой страшной прозрачности ея цвѣта лица, не сообщилъ бы такого страннаго зловѣщаго выраженія ея темно-голубымъ глазамъ. Только послѣдователь до-рафаэлевской школы могъ придать этимъ маленькимъ надутымъ губкамъ такое жесткое, почти жестокое выраженіе.
Портретъ былъ въ одно и тоже время -- и поразительно похожъ, и не похожъ, словно лицо миледи было освѣщено какимъ нибудь магическимъ свѣтомъ, придававшимъ ему совершенно несвойственное ей выраженіе. Правильность рисунка, блестящій колоритъ -- все тутъ было, но невольно въ голову входила мысль, что постоянное копированіе безжизненныхъ средневѣковыхъ произведеній совершенно отуманило голову артиста и миледи вышла у него какимъ-то прекраснымъ демономъ. Складки ея пунцоваго платья казались огненными языками, и ея прелестное лицо выглядывало изъ этого моря яркихъ красокъ, какъ изъ пылающей печи. И правду сказать, это красное платье, сіяющее лицо, ярко-золотистые волосы, алыя губки и яркія краски тщательно отдѣланнаго задняго плана производили далеко непріятное впечатлѣніе.
Но какъ ни странна была картина, она, должно быть, не произвела никакого впечатлѣнія на Джорджа Толбойза, потому что онъ просидѣлъ передъ нею съ четверть часа, не сказавъ ни слова. Онъ безсознательно смотрѣлъ на оживленное полотно; правая рука его судорожно сжимала подсвѣчникъ, а лѣвая безжизненно висѣла. Онъ такъ долго сидѣлъ въ этомъ положеніи, что Робертъ наконецъ оглянулся.