-- Понимаю, -- с горькой улыбкой согласилась княгиня. -- Эти две тысячи -- наши последние деньги... Я их возьму в банке, и...
-- Пустяки, -- беспечно перебил Гриша. -- Это -- перед деньгами. Не надо так мрачно смотреть на вещи, maman. Я взялся провести одно крупное нефтяное дело, и мы сразу заполучим с вами куш тысяч пятьдесят...
Большой, почти квадратный портрет Николаевой, в пышной бронзированной раме, висел в Гришином кабинете над громадным диваном. Гриша любовался портретом и приглашал знакомых тоже полюбоваться...
А через несколько дней Гриша нежданно-негаданно для себя получил отставку. Николаева не принимала его. А когда, наконец, Грише случайно удалось подкараулить ее, выходящую из подъезда, он встретил холодный, чужой взгляд. Это уже не были глаза подстреленной лани. Тоненькие плечики недоумевающе сдвинулись.
-- Какие же могут быть объяснения? Разве я не вольна в своих чувствах? И, наконец, вы не можете меня содержать... У вас нет больше средств.
-- Это -- прежде всего. Чувство здесь ни при чем. Хотя вы и говорили, что меня любите, -- криво улыбался Гриша.
-- Думайте, как вам угодно... Но покорнейшая просьба к вам -- не беспокоить меня больше. Ни личными посещениями, ни письмами, ни по телефону.
Гриша так и остался ошеломленный. А Николаева села в коляску, уже оплачиваемую другим. Мордастый швейцар в бакенбардах улыбался с чисто-хамской наглостью. Гриша двинулся прочь от подъезда.
Вернувшись, он в бессильной злобе запустил первой попавшейся книгой в портрет, теперь такой ненужный и лишний...