Гриша увидел, что есть другая жизнь, колючая, неприятная. Другая, чем тот легкомысленный маскарад с креслом в балете, ужинами в шикарных кабаках, содержанкой и швырянием денег, которую он до сих пор считал настоящей жизнью. Увидел, когда мать сказала ему:
-- Наше положение ужасное. Полгода не плачено за квартиру. Мы должны всюду -- зеленщику, Смурову... Вчера звонили из цветочного магазина...
-- Звонили? -- машинально переспросил Гриша, хотя отлично знал, что звонили. У него вырос там счет около пятисот рублей. Громадные цветочные корзины, которые он посылал каждое воскресенье Николаевой на сцену, уже давно брались в долг.
Итак, упали мишурные маскарадные тряпки. Жизнь, будничная и жестокая, выразительно защелкала крепкими зубами.
"Проглочу!.."
-- Что же делать, что делать? -- лепетал жалкий, никудышный снобик. -- Скажите, maman?.. Да есть же какой-нибудь выход, есть? -- хрустя пальцами, вопрошал он с трусливой тоской.
Княгиня смотрела на сына с обидной, презрительной жалостью.
-- Выход есть, Гриша. Надо все перестроить заново. Твоего жалованья хватает лишь на перчатки да на сигары. Тянуться дальше нельзя. Петля все туже и туже затягивается. Бери место где-нибудь в провинции, уезжай, работай, служи...
-- А как же вы?
-- Как я? Обо мне ты не беспокойся. Я сумею сжаться, перееду в две маленькие комнаты и буду жить, как живут сотни вдов-генеральш на пенсии, которую, кстати, -- хотя это совсем не кстати, -- изрядно пощиплют первое время господа кредиторы... Благодаря тебе, вернее, этой дряни, да, дряни! -- повторила княгиня, раздражаясь, -- мы залезли в долги. И по ликвидации всего, после продажи обстановки, останется еще около трех тысяч долгу.