"Тотъ, кто принесъ мнѣ щедрый даръ вашего друга,-- (какъ иначе назвать награду, такъ мало заслуженную?) -- далъ мнѣ понять, что вы желали-бы видѣться со мною. Не смѣю думать, чтобы поводомъ къ тому было одно пустое любопытство; вполнѣ довѣряю вашей добротѣ и деликатности, но все-таки должна просить и умолять васъ не пытаться приподымать завѣсу, подъ защитою которой я такъ стараюсь скрыть и свою особу, и скромныя мои произведенія. Мнѣ кажется, что я уже настолько знаю васъ -- и самое себя -- чтобы знать, что ни вамъ, ни мнѣ это не принесетъ счастья. Передайте вашему великодушному другу, что онъ уже доставилъ мнѣ -- неизвѣстной -- больше радости и утѣшенія, чѣмъ могла бы дать личная извѣстность и какія бы то ни было похвалы. Что до васъ, то вѣрьте, что вы, сами того не подозрѣвая, внесли въ печальную женскую душу такое свѣтлое видѣніе, такую яркую мечту, какихъ еще никогда не бывало въ жизни
Бѣлой Фіалки".
-- Ты все прочелъ?-- спросилъ мистеръ Гэмлинъ?
-- Все.
-- Стало быть, тебѣ больше нечего тутъ разсматривать. Позабудь, что ты когда либо видѣлъ это письмо.
Съ этими словами мистеръ Гэмлинъ разорвалъ письмо на мельчайшіе кусочки и бросилъ ихъ въ окно, гдѣ они, подхваченные вѣтромъ, разлетѣлись на подобіе цвѣточныхъ лепестковъ.
-- Джекъ, что же это значитъ? Я не понимаю. Вѣдь ты говоришь, что ужь видѣлъ эту женщину, а между тѣмъ...
-- Нѣтъ, я ее не видѣлъ,-- объявилъ Джекъ, спокойно отходя отъ окна.
-- То есть... Какъ же такъ?
-- А вотъ какъ, Фредъ. Во первыхъ, пора перестать дурачиться и съ этой минуты мы съ тобой всю эту затѣю окончательно оставимъ. Во вторыхъ, завтра, съ первымъ поѣздомъ, мы уѣзжаемъ въ Санъ-Франсиско. И въ третьихъ... я таки угощу тебя обѣдомъ.