Онъ опять взялъ перо въ руки и принялъ прежнюю трудовую позу. Но черезъ нѣсколько секундъ стало очевиднымъ, что или строгій окрикъ учителя или же его собственныя размышленія разстроили дядю Бена. Онъ безпрестанно вытиралъ перо, подходя для этого къ окну, посвистывалъ и вообще какъ бы щеголялъ развязностью манеръ и веселостью. Онъ даже запѣлъ сквозь зубы, повторяя только-что сказанныя слова:-- "Такъ, такъ, урокъ прежде всего, малый, это вѣр-н-o". Послѣднее слово, съ особеннымъ удареніемъ на о, онъ повторилъ нѣсколько разъ, поглядывая на учителя, который казался поглощеннымъ своимъ дѣломъ за конторкой. Наконецъ, дядя Бенъ всталъ, старательно отложилъ книги всторону, сложивъ ихъ пирамидкой возлѣ локтя безчувственнаго м-ра Форда и, высоко поднимая свои ноги, осторожно ступая ими, подошелъ къ крюку, на которомъ висѣли его сюртукъ и шляпа, собираясь надѣвать ихъ, онъ вдругъ какъ будто нашелъ не совсѣмъ приличнымъ переодѣваться въ школѣ и, взявъ ихъ въ руки, отправился къ выходу.
-- Я вспомнилъ, что мнѣ надо повидаться съ однимъ человѣкомъ, объявилъ онъ, итакъ до завтра.
И исчезъ, потихоньку насвистывая.
И обычная лѣсная тишина обступила школу. Слабое угрызеніе совѣсти проснулось въ сердцѣ учителя. И однако онъ помнилъ, что дядя Бенъ выслушивалъ безъ обиды и какъ веселую шутку гораздо болѣе прямыя обвиненія отъ Руперта Фильджи, а что онъ самъ руководился лишь чувствомъ долга въ своихъ дѣйствіяхъ съ этимъ человѣкомъ. Но сознательное исполненіе долга относительно ближняго, причиненіемъ ему боли ради его собственной пользы, не всегда доставляетъ безмятежный покой душѣ того, кто причиняетъ боль... быть можетъ, потому, что, при несовершенной организаціи человѣка, боль всего для него чувствительнѣе. Какъ бы то ни было, м-ръ Фордъ чувствовалъ себя непріятно и, какъ всегда водится въ этихъ случаяхъ, сердился только на невинную причину этого ощущенія.
Почему дядя Бенъ оскорбился тѣмъ, что онъ не захотѣлъ выслушать его басенъ? Вотъ награда за то, что онъ съ самаго начала допустилъ его врать. Это ему урокъ на будущее время. Тѣмъ не менѣе онъ всталъ и подошелъ къ двери. Фигуру дяди Бена уже почти нельзя было отличить между деревьями, но по движеніямъ его плечъ видно было, что онъ все еще ступаетъ тихо и осторожно, высоко занося ноги, точно идетъ по топкому и невѣрному грунту.
Безмолвіе царило по-прежнему, и учитель машинально озиралъ скамья и пюпитры, чтобы прибрать позабытыя учениками вещи и раскиданныя книги и тетради. Нѣсколько полевыхъ цвѣтовъ, собранныхъ преданной Октавіей Денъ, аккуратно связанныхъ черной ниточкой и регулярно воткнутыхъ за чернилицу на пюпитрѣ у Руперта, все еще валялись на полу, куда ихъ съ такой же регулярностью отправлялъ этотъ гордый Адонисъ. Поднимая аспидную доску, валявшуюся подъ скамейкой, учитель обратилъ вниманіе на каррикатуру, которую позабыли съ нея стереть. М-ръ Фордъ сразу призналъ въ ней работу юнаго, но крайне сатирическаго Джонни Фильджи. Широкимъ мазкомъ, съ ясностью сюжета, съ обиліемъ подробностей, они представляли дядю Бена лежащимъ на полу подъ розгой Руперта Фильджи и подъ наблюденіемъ Кресси Макъ-Кинстри, изображенной въ профиль. Смѣлый реализмъ, выразившійся въ подписяхъ подъ каждой фигурой, не оставлялъ никакого сомнѣнія на счетъ ихъ личностей. Также смѣло и не менѣе краснорѣчиво былъ переданъ разговоръ между двумя сторонами посредствомъ шаровъ, прикрѣпленныхъ къ ихъ рту съ пояснительными надписями:
-- "Я люблю васъ!"
-- "О! бѣдная я!"
-- "Кокетка".
Учитель на минуту былъ пораженъ этимъ неожиданнымъ, но графическимъ свидѣтельствомъ того факта, что посѣщеніе дядей Беномъ школы было не только извѣстно, но и комментировалось.