Маленькіе глазки юныхъ наблюдателей оказались зорче его собственныхъ. Онъ опять былъ обманутъ, не смотря на всѣ свои старанія. Любовь, хотя и подъ маской, снова внѣдрилась въ его школу со всей своей путаницей и безпорядкомъ.
V.
Въ то время какъ эта пасторальная жизнь, ютившаяся вокругъ школьнаго дома на просѣкѣ, нарушалась лишь случайными сторожевыми ружейными выстрѣлами, доносившимися изъ владѣній Гаррисонъ-Макъ-Кинстри,-- болѣе дѣловитая часть Инджіанъ-Спринга вдругъ была охвачена однимъ изъ тѣхъ предпріимчивыхъ спазмовъ, какіе свойственны всѣмъ калифорнійскимъ рудоноснымъ поселкамъ.
Открытіе Эврика-Дитшъ и расширеніе почтоваго сообщенія изъ Бигъ-Блуфа были событіями немаловажными и праздновались въ одинъ и тотъ же день. Такое сугубое торжество оказалось даже не подъ силу краснорѣчивой риторикѣ издателя "Star", который совсѣмъ запутался въ метафорическихъ сравненіяхъ. "Не будетъ слишкомъ большимъ преувеличеніемъ, если мы скажемъ, что Инджіанъ-Спрингъ, благодаря своей превосходно организованной системѣ внутренняго обращенія, сліянія Нортъ-Форка съ рѣкой Сакраменто и ихъ общему впаденію въ необозримый Тихій океанъ, находится въ прямомъ сообщеніи не только съ Китаемъ, но даже и съ отдаленнѣйшими рынками антиподовъ", объявилъ онъ съ чарующей восторженностью. "Граждане Инджіанъ-Спринга, сѣвъ въ почтовую карету въ 9 часовъ утра, и прибывъ въ Бигъ-Блуфъ въ 2 ч. 40 м., могутъ отправиться въ тотъ же вечеръ съ курьерскимъ поѣздомъ въ Сакраменто и достигнуть Сан-Франциско на великолѣпномъ пароходѣ компаніи паровой навигаціи во время, чтобы сѣсть на тихоокеанскій почтовый пароходъ, отправляющійся въ Йокагаму на слѣдующій день въ 3 ч. 30 м.".
Хотя никто изъ гражданъ Инджіанъ-Спринга не собирался воспользоваться такимъ удивительнымъ удобствомъ, но каждый смутно ощутилъ удовольствіе отъ такой перспективы, и даже учитель, давшій прочитать редакторское краснорѣчіе Руперту Фильджи съ педагогической цѣлью доставить послѣднему упражненіе въ произношеніи пятисложныхъ словъ, былъ пріятно польщенъ. Джонни Фильджи и Джимми Снейдеръ, усмотрѣли въ этомъ таинственномъ сообщеніи тоже нѣчто заманчивое, хотя и непонятное, слушали во всѣ уши и таращили глазенки.
А заключительныя слова учителя, что такое замѣчательное событіе слѣдуетъ отмѣтить распущеніемъ учениковъ на полдня, окончательно утвердили мысль объ его важномъ значеніи.
И вотъ наступилъ знаменательный день, когда двѣ почтовыхъ кареты прибыли изъ Бигъ-Блуфа съ нарочно приглашенными спикерами -- которые всегда приглашаются въ такихъ случаяхъ, но каждый разъ чувствуютъ себя такъ, какъ будто бы имъ еще не доводилось присутствовать на такомъ важномъ и интересномъ торжествѣ. Стрѣляли по этому поводу изъ двухъ пушекъ, гремѣлъ хоръ мѣдныхъ инструментовъ, и выброшенъ былъ новый флагъ на деревѣ свободы. Послѣ того послѣдовало "угощеніе" въ мѣстной гостинницѣ. И надъ всѣмъ этимъ господствовалъ духъ неукротимой молодости и неудержимой предпріимчивости, опьянявшій самый воздухъ. Это тотъ духъ, который населилъ пустыни и превратилъ ихъ въ цвѣтущіе города и поселки.
Учитель, распустившій своихъ питомцевъ и чувствующій себя какъ-то состарившимся въ ихъ обществѣ, почувствовалъ нѣчто вродѣ зависти, расхаживая между этими юными энтузіастами.
Особенно памятнымъ остался этотъ день для Джонни Фильджи, не только потому, что онъ слушалъ восхитительные звуки мѣдныхъ трубъ въ перемежку съ тромбономъ и барабанами; не только потому, что внималъ оглушительной пальбѣ двухъ пушекъ и обонялъ опьяняющій запахъ пороха, но вслѣдствіе одной странной случайности.
Безсовѣстно покинутый на верандѣ Эврика-отеля, въ то время какъ его братъ Рупертъ ухаживалъ за хорошенькой хозяйкой, помогая ей въ хозяйственныхъ хлопотахъ, Джонни предавался неограниченнымъ наблюденіямъ. Розетки, шестерка лошадей, новая упряжь, длина бича кучера, его громадныя кожаныя рукавицы и то, какъ онъ держалъ возжи -- все это ослѣпляло глаза и чувства Джонни и навѣки запечатлѣлось въ его памяти. Но когда изъ второй кареты или "купе" вылѣзъ "настоящій пассажиръ" и безпечно и развязно направился къ верандѣ, какъ будто-бы карета и торжество, что происходило, были для него плевымъ дѣломъ, Джонни рѣшилъ, задыхаясь отъ восторга, что онъ увидѣлъ принца! Разодѣтый въ бѣлый шелковый сьютъ, съ брилліантовымъ перстнемъ на пальцѣ, съ золотой цѣпочкой, сверкавшей на жилетѣ и въ шляпѣ-панама, съ широкой черной лентой, лихо сидѣвшей на его завитыхъ и напомаженныхъ волосахъ, онъ былъ такъ великолѣпенъ, что совсѣмъ ослѣпилъ Джонни. Еслибы онъ толкнулъ Джонни, проходя мимо его, онъ бы задрожалъ отъ восторга; еслибы онъ заговорилъ съ нимъ, то онъ не въ силахъ былъ бы ему отвѣчать. И, представьте себѣ его крайнее изумленіе, когда онъ увидѣлъ, что дядя Бенъ, да! да! именно дядя Бенъ, подошелъ къ этому фениксу, этому идеалу, хотя и не безъ конфуза, и, перекинувшись съ нимъ двумя-тремя непонятными словами, ушелъ вмѣстѣ съ нимъ!