-- Я больше не буду танцовать, объявила она и ускользнула изъ толпы съ той странной, новой въ ней застѣнчивостью, которая изъ всѣхъ ея превращеній была самой очаровательной. И однако они до того были увѣрены во взаимной страсти, что не ощущали разлуки, и онъ ушелъ такъ, какъ еслибы они условились, гдѣ и когда имъ встрѣтиться. Немногіе поздравляли его съ его искусствомъ. Идеалъ Джонни съ любопытствомъ посмотрѣлъ на него; старики пожимали ему руку съ нѣкоторымъ смущеніемъ, какъ будто-бы они были не совсѣмъ увѣрены въ томъ, что человѣку его профессіи прилично танцовать. Одно лицо съ мрачной ненавистью глянуло на него изъ толпы,-- лицо Сета Девиса. Онъ не видѣлъ его, съ тѣхъ поря, какъ тотъ оставилъ школу; онъ даже позабылъ объ его существованіи и только теперь припомнилъ объ его преемникѣ, Джо Мастерсѣ, и съ любопытствомъ озирался, чтобы видѣть, здѣсь ли новый поклонникъ Кресси. Только когда онъ дошелъ до двери, онъ серьезно подумалъ о ревности, написанной на лицѣ Сета Девиса, и почувствовалъ страшное негодованіе.
-- Почему этотъ дуракъ не ревнуетъ къ открытому ухаживанью Джо Мастерса? подумалъ онъ и натолкнулся какъ разъ въ это мгновеніе въ дверяхъ на дядю Бена и Гирама Макъ-Кинстри, стоявшихъ въ числѣ зрителей.
Можетъ быть, дядя Бенъ тоже ревнуетъ и если его единственный туръ вальса такъ скомпрометировалъ его, то, можетъ быть, и отецъ Кресси тоже недоволенъ.
Но оба мужчины, хотя Макъ-Кинстри обыкновенно выказывалъ смутное и необъяснимое презрѣніе къ дядѣ Бену,-- стали единодушно хвалить и поздравлять его.
-- Когда я увидѣлъ, что вы пустились въ плясъ, м-ръ Фордъ, сказалъ дядя Бенъ съ разсѣянной задумчивостью, то сказалъ: -- ну, молодцы, теперь глядите въ оба. Вы увидите, что онъ стоитъ того. Я по первымъ же вашимъ шагамъ я сказалъ: это французскій манеръ, самый настоящій французскій манеръ. Никто такъ хорошо и ловко не танцуетъ, какъ французы. Вотъ, что я называю танцемъ. Вы можете, говорю, сапоги прозакладывать, молодцы, что эта наука сразу не дается.
-- М-ръ Фордъ, сказалъ Макъ-Кинстри внушительно, слегка помахивая желтой лайковой перчаткой, какою онъ обтянулъ свою раненую руку, чтобы почтить праздникъ, я благодарю васъ за то, что вы протанцовали съ моей дочерью. Самъ я не танцую и рѣдко гляжу на танцы, потому что мнѣ некогда, но когда я увидѣлъ васъ обоихъ танцующими, то, право, мнѣ стало такъ покойно, такъ покойно, какъ еще никогда въ жизни.
Кровь бросилась въ лицо учителю отъ неожиданнаго сознанія вины и стыда.
-- Но, пробормоталъ онъ неловко, ваша дочь прекрасно танцуетъ, она, должно быть, много практиковалась.
-- Можетъ быть, можетъ быть, продолжалъ Макъ-Кинстри, кладя руку въ перчаткѣ на плечо учителя, но я хочу сказать, что мнѣ особенно понравилось ваше спокойное, простое, такъ сказать, семейное отношеніе. Къ концу, когда вы такъ прижали ее, а она опустила голову къ вамъ на плечо, точно собиралась спать и какъ будто она была еще совсѣмъ маленькая дѣвочка, это мнѣ напомнило времена, когда я самъ убаюкивалъ ее, идя около фургона, на Ріо-Ла-Плата, и мнѣ захотѣлось, чтобы старуха поглядѣла на васъ.
Съ усилившимся румянцемъ учитель искоса поглядѣлъ на темно-красное лицо и бороду Макъ-Кинстри, но въ его довольныхъ чертахъ не было и слѣда той ироніи, какая въ нихъ мерещилась учителю, у котораго совѣсть была неспокойна.