Она чувствовала странную ревность къ дочери, которая измѣнила натуру ея мужа и вытѣснила традиціи ихъ домашней жизни; она ощущала преувеличенное пренебреженіе къ тѣмъ женскимъ прелестямъ, которыя не играли никакой роли въ ея собственномъ семейномъ счастіи. Она видѣла въ желаніи мужа смягчить дикую суровость ихъ привычекъ только слабую уступку силѣ красоты и наряда -- унизительное тщеславіе, которое ей было чуждо въ ихъ борьбѣ за пограничное главенство -- которые не могли даровать имъ побѣду въ житейской борьбѣ.
"Локончики", "оборочки" и "бантики" -- никогда не помогали имъ въ ихъ странствіяхъ по равнинамъ, никогда не замѣняли остраго зрѣнія, тонкаго слуха, сильныхъ рукъ и выносливости, никогда не ухаживали за больнымъ и не перевязывали раненыхъ.
Когда зависть или ревность вторгается въ женское сердце послѣ сорокалѣтняго возраста, то приноситъ такую горечь, для которой нѣтъ смягченія или облегченія въ кокетствѣ, соревнованіи, страстныхъ порывахъ или невинной нѣжности, которыя дѣлаютъ сносными ревнивые капризы молодыхъ женщинъ. Борьба или соперничество кажутся безнадежными, сила подражанія, ушла. Изъ своей позабытой женственности м-съ Макъ-Кинстри извлекла только одну способность -- унизительно страдать и причинять страданіе другимъ.
Способы ея въ этомъ отношеніи не особенно отличались отъ обычныхъ въ этихъ случаяхъ способовъ всѣхъ остальныхъ страждущихъ женщинъ. Злополучный Гирамъ выслушивалъ постоянные попреки въ томъ, что всѣ его неудачи происходятъ отъ проклятой цивилизаціи, измышленной проклятыми янки и которой онъ низко подпалъ. Она, бывшая прежде грубоватой, но усердной сидѣлкой въ болѣзняхъ, теперь сама стала жертвой какихъ-то недомоганій и нервнаго разстройства.
Старинный бродяжническій духъ, болѣзненно подстрекаемый недовольствомъ, заставлялъ ее придумывать хитрые планы для дальнѣйшей эмиграціи. Когда Гирамъ купилъ себѣ рубашки съ крахмаленной грудью, чтобы сопровождать Кресси на балъ, то нервное разстройство м-съ Макъ-Кинстри дошло до крайняго предѣла, и она выражала его тѣмъ, что сама одѣвалась въ самое старое, самое поношенное платье, чтобы поддержать традиціи прошлаго времени.
Ея обращеніе съ Кресси было бы еще рѣшительнѣе, еслибы она имѣла хоть капельку вліянія на нее или хотя бы понимала ее материнскимъ чутьемъ. Но она доходила до того, что открыто выражала сожалѣніе о томъ, что бракъ съ Сетомъ Девисомъ разстроился, такъ какъ его семья по крайней мѣрѣ все еще хранила обычаи и традиціи, уважаемыя ею. Но тутъ уже мужъ приказалъ ей замолчать, объявляя, что отецъ Девиса и онъ самъ такъ "крупно поговорили", что гораздо вѣроятнѣе, что кровь прольется, нежели сольется.
Въ настоящее время она поощряла ухаживаніе Мастерса въ новой и смутной надеждѣ, что это ухаживаніе, отвлекавшее Кресси отъ ученья, было непріятно для Макъ-Кинстри и мѣшало его планамъ. Слѣпая и глухая къ тому, что происходило между ея дочерью и м-ромъ Фордомъ, и ничего не подозрѣвая объ ихъ отношеніяхъ, она чувствовала къ нему глухую антипатію только потому, что считала его осью, вокругъ которой вращались всѣ ея невзгоды.
Никого не видя и затыкая обыкновенно уши при всѣхъ семейныхъ намекахъ на свѣтскіе тріумфы Кресси, она даже не знала о томъ всеобщемъ восторгѣ, который возбудилъ знаменательный вальсъ.
Утромъ того дня, когда дядя Бенъ довѣрилъ учителю свой хитроумный планъ о прекращеніи порубежныхъ несогласій, лай желтаго пса Макъ-Кинстри возвѣстилъ о приближеніи къ мызѣ чужаго человѣка. Оказалось, что то былъ м-ръ Стаей -- и мало того, что такой же элегантный и ослѣпительный, какъ въ то утро, когда онъ яркой звѣздой взошелъ на горизонтъ Джонни Фильджи, но вдобавокъ еще и съ побѣдоноснымъ видомъ отъ пріятнаго ожиданія, что увидитъ хорошенькую дѣвушку, которую встрѣтилъ на балѣ.
Онъ не видѣлъ ея около мѣсяца. По собственному счастливому выраженію, онъ являлся сегодня, соединяя въ своей особѣ побѣдоноснаго Меркурія и Аполлона.