-- Вы будете писать меня обнаженной? -- спросила она.
Я расслышал ее вопрос, но ничего не ответил. Был занят передвижением занавесок на окне.
-- Александр Иваныч говорил мне, что вам нужна обнаженная натура? -- спросила она опять и мне показалось, что в ее голосе дрогнули какие-то новые нотки нетерпения или досады.
-- Нет! Я увидел вас в красном... и замысел мой как-то разом изменился... Останьтесь в этой кисее...
Глаза наши встретились. Темные ресницы ее были слегка сдвинуты, а за ними горели два темных уголька. Это в глазах ее отразился свет дня такими красивыми искрами матового темного цвета.
Первые полчаса, пока я делал контур, показались мне скучными. Хотелось скорее перейти к краскам, чтобы поймать игру света на ее красивом теле, на ее темной головке, в ее блестящих глазах, все еще горящих, все еще не спокойных...
Она стояла неподвижно, с плотно сжатыми губами. Как будто она не решалась даже движением этих губ или вздохом изменить принятую позу. Незаметно для себя я перешел к краскам, не закончив всего контура. Для меня самого еще неясен был тот новый образ, который хотелось воплотить в красках, и эта новая тайна волновала меня.
-- Я сделаю только несколько мазков, а потом мы отдохнем, -- сказал я.
-- Я еще могу стоять, я не устала...
И я уловил в ее голосе новые нотки. Как будто она была чем-то недовольна. Слова выдавила нехотя, но поспешила выразить их смысл. Насмешливо-презрительная улыбка скользнула по углам ее губ.