Несмотря на сходство положения больных одиннадцатой палаты, работницы с табачной фабрики всё же держались обособленно, и Гундобина почему-то побаивалась Мировой, на лице которой всегда лежала какая-то сосредоточенная серьёзность, а в глазах -- холодность. Но этот подслушанный разговор как-то особенно взволновал Гундобину, точно она и сама принимала в нём живое участие.
Она встала и перешла на койку Михайлины. Работницы молча переглянулись.
-- А вот когда я впервые приехала в Петроград, -- нетвёрдым голосом начала Гундобина, -- и поступила на место, мне тоже одна барышня давала книжки читать. Хозяйская барышня, Софья Абрамовна...
-- А где ты научилась читать-то? -- резко оборвала её речь Мирова.
-- В Новгороде... Я в школе училась четыре года, и мне дали похвальный лист.
Мирова с недоверием посмотрела в глаза Гундобиной, зная, что "эти расфуфыренные" любят прихвастнуть. И она спросила:
-- А какие же книжки-то тебе давали читать?
-- Разные. Разве запомнишь?.. Бывало, придёт к нам в людскую комнату барышня Софья Абрамовна и позовёт меня к себе. Уж она говорит, говорит, а потом даст книжку и велит прочитать, а когда прочитаешь -- просит рассказать, поняла ли я что... Только вот барыня у нас была сердитая и, бывало, всё делала выговор Софье Абрамовне, зачем та возится со мною. А барышня наша тоже с норовом была, и начнут они спорить: кричат, кричат!.. Тут ещё молодой барин придёт, в юнкерском училище он тогда был, и примутся они с барыней над Софьей Абрамовной насмехаться...
-- А богатые у тебя господа были? -- спросила Михайлина.
-- Богатые, в бельэтаже жили, квартира в восемь комнат была... Свои лошади тоже были...