-- А красив был молодой-то барин? Юнкер-то? -- не унималась Михайлина.
-- Красивый, -- ответила Гундобина и немного замялась, -- потом он в офицеры вышел и уехал куда-то.
-- Поди ты, Серафима, и плакала же по молодом-то барине? -- вдруг неожиданно для всех спросила Надька Новгородская, которая всё время разговора сидела на подоконнике и внимательно смотрела на улицу, в щель, приспособленную пальцами в слое белой краски стекла.
-- Что же мне по нему плакать-то? -- немного оправившись от смущения, спросила Гундобина.
-- Когда красивый мужчина уезжает -- всегда надо плакать! -- с усмешкой вставила Надька Новгородская. -- Я тоже по своём купчине вот как плакала -- коровой ревела!..
К Надьке Новгородской подошла Маша Маленькая, опустилась руками на её колени и припала к стеклу. Обе они долго смотрели в щель, обмениваясь шёпотом какими-то игривыми замечаниями.
-- Мотри-ка ты, Серафима, жила с этим юнкером-то? -- прошипела своим скрипучим голосом Худышка и обдала Гундобину насмешливым взглядом.
Гундобина молчала, опустив глаза.
-- Уж очень ты мало о нём говорила: мотри-ка, жила! -- продолжала Худышка, разозлённая молчанием Гундобиной.
-- Ну, что же -- жила, так жила? А тебе-то что за дело, ведьма хрипатая! -- вспылила Гундобина и поднялась с койки.