По её лицу разлился румянец негодования, глаза сверкали злобой.
-- Мне, конечно, что за дело... А уж если жила, так с этого и начинай...
Гундобина с негодованием посмотрела в сторону Худышки и молча вышла в коридор.
-- Не любит девка сознаться, с кем и когда жила... Святошей притворяется, -- шипела Худышка. -- Ну, да знаем мы, у Прасковьи Ивановны живёшь, так нечего тут тень-то наводить...
Худышка была уверена, что ушедшая Гундобина не слышит её сентенций, но всё же говорила, потому что в эту минуту ей хотелось говорить кому-нибудь что-нибудь неприятное и скверное. Она нередко делала так и, поругавшись и позлорадствовав, чувствовала себя удовлетворённой.
Почти все больные одиннадцатой палаты ненавидели Худышку, и между нею и другими девушками нередко происходили споры и ссоры. На этот раз не утерпела Мирова и, грозно глянув в сторону злой женщины, дерзко проговорила:
-- Поделом Серафима назвала тебя ведьмой! Ты очень на неё похожа -- сидит в углу и стонет своим проклятым голосом.
-- А ты что лаешься? Тебе-то что? -- вся побагровев, взвизгнула Худышка. -- Ты, может, тоже в святоши записаться захотела? Нет, сестрица моя, в одиннадцатую палату попала, так того... Ах, оставьте!.. Знаем мы, как на табачной фабрике девки работают, сама пять лет отработала! Бывало, шесть дён мы на фабрике работаем, а на седьмой прирабатываем около фабрики!.. Так и ты!.. Чего на меня пялишь свои злые зенки-то?.. Вот у тебя глазища-то и есть как у ведьмы!..
Мирова молча вышла в коридор, а Худышка продолжала отпускать ей вслед ругательства.
-- Худышка, ты, верно, сегодня махорки не тянула? Вот и шипишь как змея, -- спокойным тоном обратилась к ней Надька Новгородская, подходя к её койке.