Они молча дошли до конца коридора, постояли у окна, глядя на обширный больничный двор с тёмными кирпичными корпусами по другую сторону, и снова двинулись к одиннадцатой палате.
-- А, говорят, наша Анна Александровна в сёстры милосердия поступает и на войну едет! -- первой начала Гундобина, когда гнев Мировой ослабел, и она смолкла, опустив на грудь голову.
-- Вчера сама говорила, так значит едет, -- холодным тоном вставила Мирова.
-- Верно не боится смерти, вот и едет...
Мирова молчала.
-- Не знаю, что с моим братом сталось, нынче по осени в солдаты забрали, может, тоже на войну угонят, -- продолжала Гундобина, и в её голосе слышалась какая-то скрытая душевная боль и тоска. -- Убьют там его и останется мамонька одна-одинёшенька... Старший-то брат распутный и Бог весть где шатается... Ушёл вот в Петроград лет пять тому назад, и не знаю, куда пропал... Может, тоже погиб где-нибудь...
Тягучий, почти плачущий, голос Гундобиной тронул Мирову за душу, она забыла перенесённую обиду и участливо оказала:
-- А ты возьми да и поезжай к матери... Старуха она?.. Сколько ей лет?..
-- Много... А только, как же я туда поеду-то?.. Это не годится...
Гундобина с секунду помолчала и добавила: