И слышит о. Терентий -- ступает старуха по церковному полу босыми ногами. Глядит Ерема, а у аналоя стоят лапотки Маланьи без оборок.
-- Да как ты в одних лаптях-то пришла? -- выкрикнул Ерема, и гулким эхом отозвался его голос где-то высоко в темном куполе храма.
-- Босая! -- изумился батюшка.
Одел Ерема на ноги Маланьи лапти и повели ее из церкви. Пока Ерема запирал церковные двери, о. Терентий придерживал Маланью, и слезы капали из его глаз: только теперь он понял всю горечь жизни своей паствы.
А потом все трое пошли по сугробам улицы и дошли до холодной и темной избы Игната. Поднимали Маланью на печь, а она казалась обмершей: глаза закрыла и дышала так, что о. Терентий едва услышал её дыхание. И губы у неё были белые, и сочилась по ним тонкая струйка крови.
* * *
Сидит Игнат на лавке, качается взад и вперед, и вспоминает, как вчера об эту же пору привели Маланью из церкви.
А в избе стало еще темнее и как будто холоднее. Замолк церковный колокол, призывавший православных к вечерне. И подумал Игнат: а не пойти ли и мне в церковь... споведаться бы... смотри-ка, и моя смерть близка... Подумал так и посмотрел на свои голые ноги. Как дойдешь до церкви босыми ногами?..
А время шло. Тянулись долгие часы. Надвигалась из тьмы неба долгая буранная ночь. И в хате совсем стало уже темно. Никто не приходил к Игнату... Не слышались шаги за окном, никто не проходил по улице.
Темное чело печи слилось с сумраком, и не глядит на Игната холодная печь, одноглазая... Старуха умолкла, верно, заснула... а, может быть, померла... Хотел было Игнат встать с лавки да забраться на печной приступок, чтобы посмотреть на Маланью, а потом и остался на месте. Вспомнил, как вчера пошли у него в глазах темные круги, когда влез на приступок, и голова отяжелела, и руки затряслись -- чуть не упал.