Сидел Игнат на лавке, качался взад и вперед и прислушивался не войдет ли кто в избу, не пройдет ли кто мимо хаты? Крикнуть хотелось, позвать живую душу ...
Безмолвие было в сенях, не скрипел снег за окном...
С тоской и тревогой смотрит Игнат на окно и думает о Прасковье и о Петяньке! Совсем уже темно и буранно на улице, а они все еще не вернулись из "Пригорья".
"Не заблудились ли в лесу? не смерзли ли?.." И стало страшно Игнату одному в темной избе... Маланьи что-то не слышно: жива ли?
Спустился он на пол. Холодом жжет пол его босые ноги, и в животе замутило, и во рту гнилая, пахучая слюна точно ожила... Сидел на месте -- и на животе было спокойно, а поднялся... "Господи... Господи!.."
Старик наложил в печь веток еловых да сучьев, а под них запихнул пучок черной соломы и чиркнул спичкой. Медленно и осторожно подносил к соломе в кулаке желтоватый язычок пламени. Запыхтела солома, и в лицо старику пахнуло темным дымом. Затрещали еловые ветки, и заплясали в печи голубоватые и желтоватые язычки пламени.
Разгорелись в печи ветки и сучья, и ярко-огненный отблеск отразился в окнах под белой пеленой. И тёмные бревна избы закраснели, и зарисовалась на стене густая тень, отброшенная сидевшим на лавке Игнатом.
Закашлялась на печи старуха, и, как и днем, протянула:
-- Ста-а-рик...Игна-а-т... погляди в оконце...
Кашель придушил слова Маланьи, и застонала она и захрипела...