Вчера тоже было холодно и темно в избе. Прасковья и Николай ушли в урочище "Пригорь", и Петянька с ними утащился. И так же вот, как нынче, сидел Игнат на лавке против холодной печи и глядел на черное чело. И печь одноглазая смотрела на Игната. Старуха Маланья лежала на печи, сжалась от холода и молчала. И думал Игнат про Маланью: уж не померла ли она, что-то примолкла? Думал так, а не решался встать с лавки: ноги холодали от пола, а обутки никакой в избе не осталось.
Зазвонил Ерема на колокольне церковной к вечерне, а старуха, как конь какой борзый, заворочалась на печи да, на удивление Игната, и ну слезать с печи-то. Как бабка-молодуха спустила одну ногу на приступку, а потом и другую, а потом и бух на пол... Упала Маланья на пол и не крикнула, только перекрестилась... Подошел к ней Игнат, а она уже на ногах стоит, сарафан на себе оправляет да шальку теплую на голову натягивает.
-- Чего ты, Маланья, с печи-то слезла? -- спросил перепугавшийся Игнат: мол, не перед смертью ли она этак-то, как баба молодуха, бухнулась с печи? Месяца два ног не спускала с печи, а тут нако поди...
Стоял Игнат перед Маланьей, растерянный и изумленный, а она натягивает на плечи прасковьин кафтанишко да ищет под постелью обутки. Шарит рукой под кроватью, а сама носом в пол тычется.
-- Да куда ты, Маланья, собралась-то?.. А?..
-- К вечерне, -- только и сказала.
-- Обуток-то нет, ни башмаков, ни валенок... Прасковья с Николаем одели...
Ничего не сказала Маланья, полезла рукой за печку да и вытащила из-за печи свои старенькие лаптишки без оборок. Одела на ноги лаптишки без оборок, а ноги-то босые были, без чулок. Одела лаптишки, повернулась к Игнату лицом да и говорит:
-- Прости, родной, коли в чем обиду имеешь... Исповедаться к батюшке пойду...
И низко поклонилась мужу в ноги, а потом и вышла из избы.