Довольно часто исправляет критик у Пушкина данные цифровые и по большей части именно на основании материалов, которые Пушкину не могли быть известны. Каковы же эти поправки? Пушкин пишет, что вначале у Пугачева было 300 человек. Проф. Фирсов исправляет: у Рычкова, которым пользовался Пушкин, сказано "до 300", а в другом месте -- "более нежели 300"; Пушкин виноват, "выведя вполне определенное число" (стр. 90). После бегства из Казани у Пугачева, по Пушкину, было 500 человек; но, исправляет проф. Фирсов, сам Пугачев говорил, что было у него "сот до пяти", его же "сподвижники", -- что 400 человек (стр. 250, этих показаний Пушкин не мог знать). В Илецком городке, исправляет проф. Фирсов, Пугачев пробыл не 3, как сказано у Пушкина, а 2 дня (стр. 95). В Сакмарской крепости, по Пушкину, было повешено 6 человек, но у академика Дубровина, "на стр. 43 его почтенного труда", отмечено только 3 повешенных (стр. 111). Наконец, Михельсон потерял не "до 100 человек", как пишет Пушкин, но, как видно из подлинной реляции, которой Пушкин не мог располагать, "убитых 34, раненых 121" (стр. 248).

Может быть, несколько большую важность можно усмотреть в следующих цифровых исправлениях. Под Татищевой солдат было убито не "до 400", а 657, в плен взято не 3 000, а и еще 290 человек, пушек же захвачено не 18, как сказано у Пушкина, на основании летописи Рычкова, а 50 (стр. 221--223). Троицкая крепость была взята не 20 мая, а 19 (стр. 237), а Дмитриевск не 13 августа, а, может быть, 11; последнюю дату и проф. Фирсов считает только "наиболее вероятной", пушкинская же установлена на основании точного показания одного из современников (стр. 284--285). Наконец, в одном случае Пушкин считает пленных 3500, а Дубровин -- лишь 2813 (стр. 228), а в другом -- Пушкин говорит, что у Пугачева было 25 тысяч человек, а Дубровин, "сводя показания многих лиц", насчитывает лишь 15 тысяч, впрочем, не утверждая этого положительно (стр. 130). Однако, исключая последнее разногласие, в котором точных данных нет (трудно было подсчитать постоянно менявшуюся толпу приверженцев Пугачева!), и эти все поправки вряд ли имеют значение для "сущности дела", о которой так заботится проф. Фирсов (стр. 278).

Верха же остроумия достигают цифровые исправления в следующем случае. Военные силы Оренбурга Пушкин, следуя летописи Рычкова, определяет в 2 988 человек. Проф. Фирсов спешит указать, что "в последнее время Н. Ф. Дубровин, рассмотрев вопрос по архивным документам более пристально", насчитал только 2906 человек (стр. И 7). Вот пример ученой критики, достойной быть занесенной в книгу анекдотов! В самом деле, чрезвычайно важное исправление, в корне изменяющее "сущность дела",-- разница в 82 человека из трех тысяч! К сожалению, людям свойственно заболевать, не считаясь с интересами ученых историков, даже умирать, и можно сказать с уверенностью, что никогда не было такого дня, чтобы в Оренбурге налицо оказывалось именно 2906 защитников, установленных "пристальным рассмотрением"! И такими исправлениями хотят нам доказать, что Пушкин был "не-подготовлен" к историческим работам! Не доказывают ли те же исправления "неподготовленность" кого-то другого?

Увы! -- не убедительнее и исправления, не касающиеся цифр. Пушкин в числе повешенных не назвал жены коменданта (стр. 96), не указал "количество тащимых"(стр. 92), не сообщил, что в Татищевой были повешены не все офицеры, а один уцелел (стр. 106, "на это Пушкин почему-то не обратил внимания, -- говорит цроф. Фирсов), не отметил, что когда загорелась крепость, то стали гореть и сараи (стр. 103; может быть, проф. Фирсову нужно, чтобы Пушкин сообщил, что от пожара и дым пошел?), "не расчленяет" факта захвата мятежниками лошадей, т. е. что часть лошадей была захвачена раньше, другая -- позже (стр. 124; как это важно!), также "не расчленявт", что комендант Ильинской крепости "сначала был взят в плен", а "потом уже изрублен" (стр. 179; или проф. Фирсов полагает, что можно сначала изрубить, а потом уже взять в плен?), говорит просто, что отряд Мостовщикова был "захвачен толпами мятежников", тогда как "захвачено" было только 24 человека, а остальные... добровольно сдались ^(стр. 189; в этом месте можно подумать" что проф. Фирсов не понимает простого русского языка,-- ведь о том, кто сдался, так же естественно сказать "захвачен"!) и т. д. И да не подумают, что мы намеренно выбираем смехотворные образцы "исправлений" проф. Фирсова. Вопервых, мы приводим их для этого слишком много; а вовторых, все это типичные образцы "критики" казанского профессора. Негодовать, почему Пушкин не упомянул, что при пожаре крепости загорелись и сараи, или почему не объяснил, что лошадей захватили в два приема,-- это именно те "ошибки", обилие которых у Пушкина позволяет казанскому ученому свысока третировать великого поэта, как плохого историка.

Только в последних главах "Истории" критик имеет возможность отметить несколько более существенных неточностей. Да и то не знаем, можно ли считать существенным то, например, что некто Копьев был повешен по приказу не самого Пугачева, но его "сподвижника" Чумакова (стр. 260) или что директор гимназии в Казани был не убит, а ранен (стр. 252). Только в описании, у Пушкина, бегства Пугачева из-под Казани критик указывает, сколько мы можем судить, действительные неточности, например, что Пугачев сначала занял Ядринск, а потом двинулся к Курмышу, а не наоборот, и т. п. Но все это относится к каким-нибудь пяти страницам пушкинского текста, да и после ряда странных обвинений, предъявленных проф. Фирсовым к Пушкину, мы уже не можем не относиться скептически и к этим указаниям.

А затем остаются исправления географических названий, которые не совсем точно передал Пушкин: Табынск, а не Табинск (стр. 230), Петропавловская, а, не Петрозаводская, Сенарский редут, а не Сенарская крепость, Чебаркульская, а не Чебакульская, Шуйский, а не Шумский перевал (стр. 235). Некоторые из этих ошибок -- явные опечатки или описки.

4

И это все?

Да, это было бы все, если бы не осталось нам сказать еще о таких обвинениях проф. Фирсова, которым мы затрудняемся подыскать подходящее наименование.

Одно из этих обвинений имеет целью подчеркнуть "узкосословную черту", будто бы внесенную Пушкиным в свое изложение. Проф. Фирсов пишет: "Можно было (Пушкину) воздержаться от столь прочувствованного эпитета, как слово сволочь, по адресу приставших к самозванцу инсургентов" (стр. 33). Казанский профессор волен как угодно смотреть на Пугачева и его сообщников, но, берясь за изучение исторического памятника, обязан знать язык, на котором он написан. Слово "сволочь" имело в эпоху Пушкина иное значение, нежели имеет теперь. У Даля читаем: "сволочь -- все, что сволочено или сволоклось в одно место", и лишь, как второе значение: "дрянной люд, шатуны", а как пример: "дом Вяземского в Петербурге приют всякой сволочи". Впрочем, достаточно прочитать добросовестно те места, где у Пушкина употреблено это слово, чтобы убедиться, что он не придавал ему такого значения, какое желает вычитать проф. Фирсов. Например, у Пушкина сказано: "Около их скопилось неимоверное множество татар, башкирцев, калмыков, бунтующих крестьян, беглых каторжников и бродяг всякого рода. Вся эта сволочь"... Если "беглые каторжники", "бродяги", даже "бунтующие крестьяне" могут быть обозваны "сволочью" в современном смысле слова, то ясно, что к татарам, башкирцам и калмыкам то же слово применено в первоначальном значении. Кроме того, выражение "сволочь" Пушкин нередко просто брал из своих первоисточников; так, например, Рычков писал, что Пугачев "собрал разной сволочи, а больше татар и новокрещенных чувашей"... Благородное негодование проф. Фирсова, таким образом, является или плодом недоразумения, весьма непохвального для ученого историка, или же...?1