-- Я уже говорилъ вамъ, что долженъ Бурлеруа шестъ тысячъ франковъ на честное слово, и не могъ тутъ же вызвать его. Я сдержался по неволѣ и ушелъ изъ клуба домой, чтобы все разсказать отцу, но потомъ раздумалъ,-- дѣло это касается меня одного. Я вернулся въ клубъ, въ надеждѣ найти тамъ васъ и занять проигранную сумму, но васъ не было, а Бурлеруа ушелъ. Я прождалъ васъ до четырехъ часовъ, а потомъ вернулся домой и написалъ вамъ.
-- Прекрасно сдѣлали, я тотчасъ дамъ вамъ добрый совѣтъ.
-- Какой? спросила, рѣзко Жюльенъ.
-- Я согласенъ, и вамъ Бурлеруа проучить должно, но слѣдуетъ найдти другой предлогъ для вызова, такъ чтобы не замѣшивать сюда имени мадемуазель Кальпренедъ.
-- Но какой же предлогъ?
-- Первый попавшійся, я подумаю и найду, къ чему привязаться... а еслибъ вы согласились особенно одолжить меня и позволить мнѣ самому проучить дерзкаго мальчишку...
-- Вы забываете, что дѣло совсѣмъ не касается васъ, а меня одного.
-- Извините, я имѣю честь быть принятъ въ домѣ вашего отца и питаю къ нему и ко всѣмъ членамъ вашего семейства самое глубочайшее уваженіе...
-- Въ этомъ я не сомнѣваюсь, но вы намъ не родственникъ, ни съ какой стороны не принадлежите къ нашей семьѣ, по какому же праву возьмете вы на себя мщеніе за нашу личную обиду?
Еслибъ Дутрлезъ могъ высказать откровенно, все, что думалъ и чувствовалъ, ему не трудно бы было доказать свое право на мщенье за семью, членомъ которой онъ горѣлъ желаньемъ сдѣлаться хоть завтра, но сказанное за нѣсколько минуть передъ тѣмъ Жюльеномъ о недворянствѣ Матапана нисколько не поощрило его на откровенность и онъ отвѣтилъ нѣсколько смущеннымъ голосомъ: