Увидев его, она часто начинала хохотать, неистово дергая плечами, не в силах одолеть животной радости. И он тоже с удовольствием и совсем по-обезьяньи раздувал ноздри, радостно обоняя ее и урча, словно хрюкая.
Однажды, когда ее мужа не было дома, она поехала в лес в шарабане и посадила рядом с собою этого конюха. Всю дорогу до лесу она смеялась, неистово и тонко взвизгивая, всплескивая руками, а он раздувал ноздри и хриповато урчал себе в бороду, черную и короткую, похожую на шерсть.
А когда они ехали обратно, она сидела у него на коленях, -- громко орала какую-то нелепую песню и казалась пьяной или непомерно счастливой.
С тех пор их свиданья повторялись при каждом удобном случае, и всегда они происходили на лоне природы и всегда сопровождались обильною выпивкой.
И муж вдруг заметил что-то неладное. Стал наблюдать, не веря глазам. Но вдруг случайно наткнулся на их обезьянье пиршество. В лесной тенистой берлоге на примятой траве, не ища, нашел он их, благодаря случаю. И, подняв хлыст, он бросился на конюха. Но она встала перед ним страшная, как разъяренная горилла, и, вырвав хлыст, дважды ударила им мужа по лицу. А конюх хохотал, шевеля длинными жилистыми руками, скаля плоские, как у жвачного животного, зубы, фырча и брызжа слюною, как рассерженный барсук. Муж в неистовстве выкрикнул жене:
-- Завтра же вон из моего дома!
И жена с хохотом ответила:
-- Соберусь утречком же! Надоел ты мне, барин кошку жарил, как чирей на нужном месте, -- надоел, тьфу!
Но ночью, перед тем, как ложиться спать, он подошел к двери ее спальни и униженно стал просить у нее прощения.
Она милостиво простила его, но, когда он нерешительно заикнулся о расчете длиннорукого конюха, этого несомненного и близкого родственника ост-индского орангутанга, она закричала на него так яростно, что он смирился и потух.