-- Молниеносно! -- воскликнул Марк, вскидывая узловатые руки. -- В один миг вычиним!
-- Ну, да. Дремать будет некогда! -- Лязгушин кивнул бритым подбородком.
-- Завтрак подан, -- сказал лакей, появляясь из-за дверей дома.
Там, за колыхающейся портьерой, весело зашуршали юбки, послышался топот детских ножек. Зазвенели беззаботные женские голоса. Марк повернул от балкона, чтобы идти на винокуренный завод и вдруг точно осел, горбясь, понуро завздыхав.
В два часа Лязгушин вышел из дому в светлом английском костюме, в подвёрнутых брюках, цвета ореха. Сильно поношенное, но отменно выхоленное лицо его сейчас нежно розовело после двух больших рюмок прекрасной мадеры, и светились глаза его. Прежде чем идти на винокуренный завод, он завернул к избе Марка. Цвели герани на её окнах и топырились высокие мальвы в палисаднике. Тонкой, сладковатой струей тянуло оттуда.
-- Людка! Людмилочка! -- негромко позвал Лязгушин. -- Люда! -- почти крикнул он.
Девушка появилась откуда-то сбоку. Очевидно, она спала в чуланчике и выскочила разбуженная его зовом. Сонной дремой были еще завешены её радостные, светлые глаза. И матово, густо розовели её щеки. Русые волосы, выбившись, путались у её ушей. Лязгушин вдруг одними ладонями крепко стиснул её тонкий стан, приподымая от земли девушку и снова ставя ее затем на землю. Острое чувство пронизало его, защекотав у сердца.
Людка зевнула, сонно потянулась, разнеживаясь, но проговорила:
-- Не балуйтесь... Еще кто увидит...
-- Отец ушел на завод? -- спросил Лязгушин.