-- Пожалуйте, я вас более получаса дожидаю. Все, что мог, оглядел.
Лязгушин нагнулся под низкой притолкой и вошел в завод. Его так и обдало всего сильным неприятным запахом прокисшего теста. Следуя за широкой спиной Марка, он двинулся дальше, шагая через чугунные трубы.
-- Завтра же к ночи вычиним котел, -- говорил Марк, полуоборачиваясь к Лязгушину, -- а послезавтра опять начнём курить...
Лязгушин остановился. Марк, указал рукой и сказал:
-- Слышите, как сипит? Вот здесь и свищ должен быть...
Лязгушин нагнул голову. Прямо перед ним, на глубине четырех-пяти аршин в гигантском котле клокотала и пузырилась, вздуваясь и лопаясь, светло-бурая кашица перегоняемого в спирт хлеба, издавая нестерпимый запах прокислого теста. Шло тепло от этого чудовищного желудка. И откуда-то сбоку вырывался протяжный, резкий сип.
-- Да... Сипит, -- проговорил Лязгушин.
Кроме него и Марка не было ни души на заводе, и точно сонно дремали молчаливые машины.
-- Вот поглядите сами, -- сухо выговорил Марк, глядя на башмаки Лязгушина, -- вот пойдемте по доске на середину котла...
Он поднял ногу в большом и грубом сапоге и ступил на доску, перекинутую через котел. Доска была широкая, шире полуаршина, и он двигался по ней совершенно свободно, в то время, как там внизу сердито, словно захлебываясь, клокотала вонючая раскаленная кашица. Лязгушин тоже ступил на доску и двинулся вслед за Марком. Впрочем, когда Марк ступил слишком уже решительно, чуть колыхнув доску своею тяжестью, Лязгушин предупредил его: