-- Каждый? И это уж так от Бога? По заповедям?
-- Разумеется.
-- А мужик, у которого коровы нет и отродясь не было? И который ежели на одной соске прокислой из оржаного хлеба воспитан? Какое же это тогда млекопитающееся, а? А ведь тогда тут нарушение произволения Бога! Лицо кучера внезапно делается суровым и строгим, будто его обдувает совсем иным ветром.
-- Такой человек, -- говорит он затем после продолжительной паузы и со сосредоточенным выражением, -- такой человек уже не млекопитающееся. А произведение природы. Как таракан, блоха, вошь, лягушка и крыса! Понял? Понял ты меня, Пантелей Егорыч! -- восклицает он возбужденно, и его лицо делается уже совсем зловещим.
-- Ботаника этого не предусматривает, -- сконфуженно роняет повар, почти шепотом. -- Ботаника ведет свою линию, а к тебе в хлев, извините пожалуйста, она не заглядывает. К чему ей: есть у тебя корова, или нет? -- Повар разводит руками, но лицо его, по-прежнему, сконфужено.
-- То-то твоя ботаника не заглядывает куда нужно! -- снова сердито восклицает кучер, шевеля бородою.
-- Ботаника знает свое меню...
-- И из этого выходит, что человек, понимаешь ли, крещеная душа, -- восклицает, совсем не слушая его, кучер, -- крещеная душа, -- выдыхает он всею грудью, -- приравнен к какому такому сословию? К блохе! К лягушке! К крысе! Зачем же тогда его крестили, "елицы во Христа крестистися", к чему, ежели он уж не человек, не млекопитающееся по произволению Бога, а пустое произведение природы? Как таракан!
-- Ботанике нет до этого дела. Ботаника как скалка. Она знает свое дело: "катать". А какое тесто катать -- ей наплевать!
-- И из этого выходит, -- сердито вырывается из груди кучера, который уже давно не слушает своего собеседника, -- и из этого выходит, японец, легкомысленное и некрещеное вещество, маловесное и ветреное, бьет кого? Ты думаешь человека? Настоящего русского человека? Нет, произведение природы! Неестественную пустоту!