"А вот почему, -- отвечал Цицианов, -- да и не может быть иначе: у нас цветы, заключающие в себе медовые соки, растут как здесь крапива; да к тому же пчелы у нас величиною почти с воробья: замечательно, что когда они летают по воздуху, то не жужжат, а поют как птицы".
"Какие же у вас улья, Ваше Сиятельство?", -- спросил удивленный пчеловод.
"Улья? Да улья, -- отвечал Цицианов -- такие же, как везде".
"Как же могут столь огромные пчелы влетать в обыкновенные улья?".
Тут Цицианов догадался, что басенку свою пересолил, он приготовил себе сам ловушку, из которой выпутаться ему трудно, однако он ни мало не задумался. "Здесь о нашем крае, -- продолжал Цицианов, -- не имеют никакого понятия... Вы думаете, что везде, как в России? Нет, батюшка. У нас в Грузии отговорок нет, хоть тресни, да полезай! Это служит правилом и для людей и для пчел...".
Цицианов любил также выхвалить талант дочери своей в живописи, жалуясь всегда на то, что Княжна на произведениях отличной своей кисти, имела привычку выставлять имя свое, а когда спрашивали его, почему так, то он с видом довольным отвечал: "Потому, что картины моей дочери могли бы слыть за Рафаиловы, тем более, что Княжна любила преимущественно писать Богородиц и давала ей и маленькому Спасителю мастерские позы".
Два вышеупомянутые анекдоты довольно всем известны, и слова "Цициановская шуба" и "Хоть тресни, да полезай" были приговорками или пословицами тогдашнего времени.
НИКОЛАЙ СЕЛИВЕРСТОВИЧ МУРОМЦЕВ
(отставной генерал-лейтенант)
Он имел при презрелых уже летах весьма некрасивую наружность. И когда должен был он показываться в мундире, то нельзя было без смеха на него смотреть, потому что, получа при отставке своей в царствование Императора Павла I всемилостивейшее позволение носить драгунский мундир своего полка, Муромцев наблюдал свято предписанную военную форму. Можно представить себе, как при нововведенной Императором Александром Павловичем щегольской одежде армии Муромцев был миловиден в мундире своем бирюзового цвета с розовым воротником и обшлагами, имея вместо сапогов огромные ботфорты выше колен, перчатки с раструбами, доходившими до локтей. В довершение туалета надобно прибавить, что голова пленительного генерала была набело припудрена, и над всяким ухом красовались две огромные букли, в руке его превосходительства была палка, которая для всякого офицера признавалась столь же нужною, как и шпага или сабля.