Особое место в эпистолярно-мемуарном наследии А. Я. Булгакова занимает его переписка с братом Константином, охватывавшая всю первую треть XIX в. (опубликована в "Русском архиве" за 1868, 1901--1903 и переиздана в 2010 г. в трех томах, к сожалению, без комментариев и именного указателя). По отзывам Вяземского, "весь быт, все движение государственное и общежительное, события, слухи, дела и сплетни, учреждения и лица, -- все это с верностью и живостью должно было выразить себя в этих письмах, в этой стенографической и животрепещущей истории текущего дня ...Он получал письма, питал письма, отправлял письма -- словом сказать, купался в письмах как осетр в Оке" ( Вяземский П. А. Воспоминание о Булгаковых // Братья Булгаковы. Переписка. Т. I. М., 2010. С. 11, 13). Находясь близко при Ростопчине, в том числе и после его отставки, Булгаков слушал его занимательные рассказы обо всем виденном им при трех дворах, в том числе и рассказы о 1812 годе, и уговорил графа написать воспоминания.
При этом Булгаков долгие годы лелеял мысль о написании собственных воспоминаний, ревнуя к запискам других, которые жадно читались публикой 1830-х годов, тогда интерес к эпохе 1812 существенно вырос. "Всякий хотел быть историографом, всякий желал внести какое-нибудь событие или воспоминание в отечественные летописи" ( Тартаковский А. Г. 1812 год и русская мемуаристика. М., 1980. С. 170). Местонахождение этих записок осталось неизвестным. Булгаков умер в Дрездене, у младшего своего сына. По словам одной из его внучек, записки эти, в переплетенных книгах, отданы были кому-то на сохранение в Дрездене. В 1843 г. в журнале "Москвитянин" Булгаков переиздал вымышленный им "Разговор неаполитанского короля Мюрата с генералом графом М. А. Милорадовичем на аванпостах армии 14 октября 1812 года", который в 1812 г. был напечатан в журнале "Сын Отечества" в качестве достоверного известия из армии, "и присоединил к нему выдержку из собственных воспоминаний о 1812 годе" ("Москвитянин". 1843. Кн. 2. С. 499--520).
В ОПИ ГИМ хранятся воспоминания А. Я. Булгакова о 1812 г. В центре внимания -- фигура московского главнокомандующего графа Ф. В. Ростопчина -- с одной стороны, личности достаточно известной, с другой -- и доныне вызывающей противоречивые оценки. Е. В. Тарле писал о Ростопчине: "Он, ненавистник французов, ближе был... к худшему типу марсельца, южного француза, к болтуну, хвастуну, говоруну, легкомысленному вралю, чем к среднему москвичу..." ( Тарле Е. В. Нашествие Наполеона на Россию // Тарле Е. В. 1812 год. М., 1961. С. 575).
Впрочем, есть и другие оценки. Так Н. М. Карамзин, который накануне вступления французов в Москву, жил в доме Ростопчина и принимал участие в его "вечерних беседах". 20 августа писал И. И. Дмитриеву, что полюбил Ростопчина "как патриот патриота" (См.: Лотман Ю. М. Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства XVIII--XIX веков). Интересна оценка Вяземского, лично знавшего Ростопчина и к тому же бывшего у него не на хорошем счету в смысле политической благонадежности: "Ростопчин мог быть иногда увлекаем страстною натурою своею, но на ту пору он был именно человек, соответствующий обстоятельствам. Наполеон это понял и почтил его личною ненавистью. Карамзин, поздравляя Ростопчина с назначением его, говорил, что едва ли не поздравляет он калифа на час: потому что он один из немногих предвидел падение Москвы, если война продолжится. Как бы то ни было, но на этот час лучшего калифа избрать было невозможно. Так называемые "афиши" Ростопчина были новым и довольно знаменательным явлением в нашей гражданской жизни и гражданской литературе... Нечего и говорить, что под пером Карамзина эти листки, эти беседы с народом были бы лучше писаны, сдержаннее, и вообще имели бы более нравственного достоинства. Но зато лишились бы они этой электрической, скажу, грубой, воспламенительной силы, которая в это время именно возбуждала и потрясала народ" ( Вяземский П. А. Воспоминание о 1812 годе... С. 439--440).
Ростопчин получил хорошее домашнее образование, прекрасно знал иностранные языки, в 1786--1788 годах в Германии, Франции и Англии брал частные уроки и посещал университетские лекции. Молодость его прошла в войнах России со Швеции и Турции, он, в частности, волонтером участвовал в штурме Очакова, сражениях при Рымнике и Фокшанах и пользовался расположением А. В. Суворова. Нельзя отрицать ум Ростопчина, его неутомимую энергию, которая проявилась, в частности, при быстром восстановлении управления и хозяйства Москвы от последствий наполеоновского нашествия. Можно вспомнить и о том, что Западная Европа приветствовала Ростопчина после окончания наполеоновских войн как героя.
По вступлении неприятеля в Москву Ростопчин повелел сжечь и дом в Москве на Лубянской площади (пожар, впрочем, был потушен), и дачу в Сокольниках, а отступая вместе с русской армией по Старо-Калужской дороге повелел сжечь и роскошный дворец в Воронове. Как вспоминает внучка Ростопчина Лидия Андреевна, он сделал на французском языке специальную надпись: "Я употребил восемь лет на украшение этого дома и жил в нем счастливо, окруженный семьею. Жители этого поместья в числе 1720 душ оставляют его, при вашем приближении и я, по собственной инициативе, поджигаю свой дом, чтобы вы не осквернили ее вашим присутствием. Французы!.. здесь вы найдете один лишь пепел" ( Ростопчина Л.&n bsp;А. Московский пожар 1812 года // Московские ведомости. 20 сентября 1910).
Что же касается самого пожара московского, то Ростопчин еще 1 сентября, не зная о решении Совета в Филях писал Александру I: "... наблюдая лично, что участь Москвы зависит от битвы, я решил отпустить небольшое количество остающихся здесь людей и отвечаю своей головой, что Бонапарт найдет Москву такой же пустынной, как и Смоленск... В настоящее время я занимаюсь ранеными, которые прибывают по 1500 в день... Часть пороха и свинца осталась, но если мы проиграем битву, все это уйдет под воду, и я разобью бочки в винных погребах. Москва в руках Бонапарта станет пустыней, если огонь ее не поглотит, и превратит ее в могилу". Для русской армии есть "два легких пути для отступления: на Владимир и на Калугу, где находятся магазины. Но он (неприятель. -- публ. ) вряд ли сможет пойти столь далеко и погибнет вместе со своими разбойниками" (ОПИ ГИМ. Ф. 222. Л. 130). В этот же день к Ростопчину прибыл адъютант князя Кутузова с сообщением об оставлении русской армией Москвы (См подробнее.: Гарин Ф. А. Изгнание Наполеона. М., 1948. С. 286). После Совета в Филях Ростопчин заявил принцу Евгению Вюртембергскому: "Если бы спросили мой совет, я не поколебался бы сказать: "Сожгите лучше столицу, но не отдавайте неприятелю" (// Московские ведомости. 28 сентября 1910). Как писал его сын Андрей, "отец мой не дал никакого прямого приказания о пожаре Москвы, но он распорядился, чтобы оно так и случилось. Когда ему доложили о въезде французов, он выехал из города верхом через Рязанские ворота и, сняв шляпу, обернулся и сказал брату моему Сергею (16-летнему офицеру): "Поклонись Москве в последний раз; через полчаса она будет вся в пламени" (Голос минувшего. 1915. No 7--8. С. 175).
Лишь через неделю, 8 сентября, Ростопчин смог отправить Александру I донесение о том, что всю ночь, с 1-го на 2-е, "занимался тем, что топил в воде порох и разбивал бочки с вином, отправил архиепископа и святые иконы в Ярославль, а полицию, чиновников и пожарные трубы во Владимир" (ОПИ ГИМ. Ф. 222. Ед. хр. 1. Л. 132). А. Г. Тартаковский в РГВИА обнаружил записку квартального надзирателя П. И. Вороненко, который говорил, что в ночь с 1-го на 2-е сентября, что севшие на мель у Красного Холма и Симонова монастыря барки с имуществом Московского Арсенала "истреблены все огнем" ( Тартаковский А. Г. Обманутый Герострат // Родина. 1992. No 6--7. С. 91).
В письме Александру I от 13 сентября 1812 г. Ростопчин выражал недовольство тем, что у него отняли возможность привести в исполнение лелеемый им замысел сожжения Москвы, чтобы лишить Наполеона смысла его похода и пожалеть о теряемой славе властелина Вселенной, "дабы он понял, с какой нацией он имеют дело" (Русский архив. 1892. No 8. С. 538).
11 июня 1816 г. он написал А. Я. Булгакову, которого, по словам Л. А. Ростопчиной, он "любил и уважал", что в 1812 г. "перешагнул через долг преданного подданного и действовал как бесноватый" ("Московские ведомости". 1 октября 1910). В то же время А. Я. Булгаков в некрологе Ростопчина писал: "Граф Ростопчин не захотел принять славу Московского пожара и приписал ее французам" (Отечественные записки. 1826. Т. 26. С. 50--86).