Воспоминания А. Я. Булгакова особенно субъективны и требуют проверки иными историческими источниками. Нельзя полностью согласиться с его мнением Булгакова о "прямодушии" Ростопчина, который ничем не отличался в своих интригах от других царедворцев. Впрочем, в письмах к Александру I он был достаточно смел, но не сумел впасть в фавор к новому императору, в отличие от его отца. Совершенно несправедлив упрек М. И. Кутузова в сношениях с неприятелем, что, впрочем, было вполне естественным для Ростопчина, ненавидевшего великого русского полководца. Впрочем, вопреки желанию автора, в рукописи проскальзывает сравнение московского главнокомандующего с игроком или артистом, который хотел любой ценой обратить на себя внимание. Это ему, в общем-то, удалось! Имя графа Ф. В. Ростопчина навсегда осталось неразрывно связанным, прежде всего, с Московским пожаром 1812 года.
Воспоминания публикуются по рукописи, хранящейся в ОПИ ГИМ Ф. 222. Ед. хр. 1. Л. 109--130. При публикации сохранены фонетические особенности правописания того времени "лутче", "сокликнул", "вороты", "куриозно", "сериозно" и т. п. Переводы с французского принадлежат Булгакову и помещены непосредственно за французским текстом, в подстрочнике даны его примечания.
ВОСПОМИНАНИЯ О 1812 ГОДЕ И ВЕЧЕРНИХ БЕСЕДАХ У ГРАФА ФЕДОРА ВАСИЛЬЕВИЧА РОСТОПЧИНА, С ПРИЛОЖЕНИЕМ ГРАВИРОВАННОГО ПОРТРЕТА НАПОЛЕОНА БОНАПАРТА
Я воспользуюсь случаем, чтобы поговорить о приятных вечерах, которые мы проводили у Графа Федора Васильевича Ростопчина, и расскажу кое-что о наведывавших его тогда собеседниках.
В это время, то есть в июле и августе месяцах 1812 года, глаза целой Европы обращены были на Наполеона, вторгнувшегося в Отечество наше с полумиллионом отборнейшего войска. Россия не могла полагаться ни на какую помощь, она не имела ни одного союзника, потому что все европейские державы вынуждены были угрозами, обманами и разными обольщениями присоединять вспомогательные корпусы к главной французской армии, лично Наполеоном предводительствуемой.
Различны были суждения, надежды и опасения московских жителей. Много собиралось ежедневно к Графу Ростопчину посетителей и коротких знакомых, жаждущих узнавать, что происходило в армиях и С.-Петербурге достойного внимания. Между ними много было весьма оригинальных лиц. Постоянная забава Графа Ростопчина была -- заводить между ними разные игры, которые его очень веселили и оживляли беседу нашу. Разумеется, что чаще всего разговор обращался на предстоящую войну -- предмет довольно важный, а вместе и горестный для всякого русского, но Ростопчин остротами, шутками так развеселил гостей, что они усмехались, забывая, что французы были уже под Смоленском. Граф сохранял в глубине души горесть свою и обнаруживал ее только в корреспонденции своей с Государем или перед людьми, пользовавшимися особенною его доверенностью.
Никто не станет опровергать острый ум, твердость характера, преданность своим Государям и любовь к Отечеству Графа Ростопчина, но он не был уже Ростопчиным времен Императора Павла Петровича, имевшего к нему доверие неограниченное. Руки его были связаны. Он должен был брать многое на свою ответственность и действовать по собственным своим убеждениям и догадкам. Он не получал нужные инструкции, предложения Правительства были ему неизвестны, и часто изменялись от неожиданных и непредвиденных случаев. У Государя, конечно, не могла не быть как одна и постоянная цель, но меры и средства, Им избираемые для достижения цели этой, были тайною для Ростопчина.
Император был тогда за границею. Впрочем, Александр Павлович не благоволил к Ростопчину уже потому, что не сам избрал его в преемники фельдмаршала Графа Гудовича1 в 1811 году. Согласие на это назначение было у него почти вынуждено Принцессою Ольденбургской, Великою Княгинею Екатериною Павловною2. Она очень любила острый ум и приятную беседу Графа Ростопчина. Он часто ездил в Тверь навещать Ее Высочество. Государь, не имея основательных причин к отказу, настояния своей сестры отклонял только тем, что Ростопчин, состоя по званию обер-камергера в гражданской службе, не может занять место, требующее военный мундир. Великую Княгиню очень забавляла отговорка Государя, и она отвечала Ему, засмеявшись: "On dirait, qu'il s'agit d'un obstacle insurmountable. Mais c'est l'affaire du tailleur: il peut dans quelques heurs trancet cette difficulté (Да разве это важное затруднение нельзя преодолеть? Это просто дело портного, он может в несколько часов разрешить этот вопрос)". И подлинно после одной из своих частых поездок в Тверь {Принц Ольденбургский был Главным начальником водяных коммуникаций в России, и город Тверь был постоянным его местопребыванием.} Граф Ростопчин был переименован в генералы от инфантерии и назначен Главнокомандующим в Москву.
Император Александр Павлович, как сказано уже выше, не очень благоволил к Графу Ростопчину. Государю не нравился резкий его нрав {Император Павел Петрович в размолвке, которую он имел однажды с Графом Ростопчиным, сказал ему: "Надобно признаться, что ты прям да упрям!". Ростопчин избрал себе тотчас девизою царские слова и вырезал их на одной из печатей своих карманных часов.} и смелость, с которую он обсуждал многие Его действия. Конфиденциальные, партикулярные свои донесения на Высочайшее Лицо Граф писал всегда набело (как будто были они ему кем-то продиктованы) и обыкновенно на французском языке. По приказанию Графа брал я с них копии, которые оставались у него, и он запирал их под ключ в особенный ящик. Не раз дрогнула у меня рука, описывая то, что Ростопчин говорил Государю: то восставал он на некоторые предпринимаемые у нас меры, то делал он смелые замечания на счет людей, избираемые на важные места по одному только фавёру или проискам царедворцев, окружавших Престол Царский, отчего важные места делались недоступными для людей способных, достойных и Отечеству своему преданных. Граф Ростопчин не одобрял, например, пожалование известному воспитателю Его Величества Ла Гарпу3 ордена Св. Андрея Первозванного.
Граф Ростопчин в переписке своей с Императором Александром Павловичем продолжал постоянно гонения, объявленные покойной Императрицею Екатериной II так называемым мартинистам4. Он почитал их опаснейшими врагами Алтаря, Престола Царского и общего спокойствия. Раздражение его против мартинистов было столь велико, что, не имея Высочайшего на то приказания, он не поколебался ни мало отрешить самовластно тайного советника Ключарева5 от занимаемого им места Московского почт-директора и выслать его из Москвы. Ключарев был одним из самых ревностных членов вышеупомянутого общества,