и, по мнению Графа, опасным для Правительства человеком, особенно при смутных обстоятельствах, в которых находилось тогда Отечество.
Опасения Графа Ростопчина насчет предпринятой против нас Наполеоном войны были так велики, что он в одном из писем своих Государю позволил себе следующее размышление: "Si la Providence Divine et les ferventes priers de Vos fideles sujets Vous maintiendront sur la trône de Russie, Vous aurez, Sire, acquir la conviction, que je n'ai jamais hesité a dire la verité a Votre Majesté Imperiale, au risque d'avoir le malheur de Vous deplaire. (Ежели Провидение Божие, внемля теплым молитвам верных Ваших подданных, сохранит Вас на Престоле Всероссийском, то Вы убедитесь, Государь, что я не боялся никогда говорить правду Вашему Императорскому Величеству, даже под опасением лишиться милостей Ваших)".
Желчь, накопившаяся в сердце Графа Ростопчина в продолжение рокового 1812 года, находила пищу первоначально в самом Наполеоне, потом в лукавых с ним сношениях Князя Кутузова6, в неблагоприятном обороте, который принимали дела и, наконец, после изгнания неприятеля из древней Столицы, в ругательствах, неблагодарности и несправедливых жалобах московских жителей. Предводителем недовольных был в то время действительный тайный советник, начальник Кремлевской экспедиции Петр Степанович Валуев7, которого он только что в глаза не ругал. Все эти обстоятельства способствовали особенному его раздражению. Оно было заметно в его речах и письменных ответах. Одной даме, которая начала ему говорить довольно двусмысленно о Московском пожаре и понесенном ею и многими другими разорении, он отвечал насмешливо: "Откуда берете Вы, сударыня, эти вести? Верно от Валуева! Да скажите ему один раз навсегда, что вести, сообщаемые ему Наполеоном, ложны! Я сжег Вороново потому, что это моя собственность8. Я не хотел, чтобы мое мирное, любимое жилище было осквернено присутствием французов. Я сожалею о Ваших потерях, но не сожалел бы нимало, узнав, что дом Валуева сгорел, что в Московском пожаре сам Валуев изжарился или был повешен!".
Этот разговор может дать понятие о раздражительности, в которой находился тогда Граф Ростопчин, но несправедливо было бы, основываясь на подобных речах, делать неблагоприятные заключения насчет духовных его качеств. Это была одна только вспышка и более ничего. В важных случаях он думал, говорил и действовал иначе и умел сохранять должное хладнокровие.
Я удалился неумышленно от главного моего предмета, что всегда со мною случается, когда говорю о Графе Ростопчине. Возвращаюсь к портрету Наполеона. В августе-месяце 1812 года во всех московских лавочках выставлены были портреты Наполеона. Товар этот сбывался весьма поспешно, потому, что цена ему была одна копейка медью. Дешевизна эта заставляла всякого приходящего покупать изображение проклинаемого всеми завоевателя. В то время носилась по городу молва, что портретики были сделаны по приказанию Графа Ростопчина в числе 10 тыс. экземпляров, что назначена столь ничтожная цена для того, чтобы умножить число покупателей, ознакомливать весь православный народ с чертами Наполеона; также рассказывали на московских площадях, будто обещается Ростопчиным 10 тыс. целковых тому, кто убьет этого врага рода человеческого9.
Я, искупив тотчас несколько экземпляров этих портретиков, поднес один Графу, сообщая ему городские толки. "Чего не выдумают на этого бедного Ростопчина, -- сказал на это Граф, сложа руки и обращая комически глаза к небу, -- ведь, право, похоже и цена сходная. Впрочем, рожа эта не стоит более копейки, но отчего не сказано тут ничего в честь великого этого мужа?" -- прибавил Граф.
"Значит, что надобно Вам что-нибудь тут приписать", -- отвечал я ему.
"Граф, взявши карандаш, на подаренном ему мною и здесь прилагаемом экземпляре, пририсовал Наполеону усы, которых он никогда не имел, и сделал следующую надпись:
"Ну, право, дешево и мило -- покупайте,
И харей этой себе жопу подтирайте!".