Кстати, упомяну я здесь о другом, подобном этому, обстоятельстве, доказывающем, что Граф не был разборчив, не церемонился в выражениях и действиях своих, когда доходило дело до тогдашнего Французского Императора. Коротким знакомым Графа Федора Васильевича известно, что возле его кабинета в маленькой темной комнате, куда, по известной французской поговорке, и сам король ходит пешком, стоял прекрасный бронзовый бюст Наполеона. На Императорской маковке был безжалостно вдолблен гвоздь для прикрепления дощечки, на которой вместо Императорской короны был фарфоровый сосуд для всех приходящих за законною нуждою. Бюст этот дал один раз повод к довольно смелой размолвке между мужем и женою10. Графиня, узнавши о жалкой участи Наполеонова бюста, старалась освободить бедного Императора от неблагорастворенного его заключения, представляя неприличие поносить лицо, признаваемое нами Императором и коронованное самим Папою. Граф, обыкновенно охотно выполнявший желания своей жены, которую очень любил, не уважил на этот раз делаемых ею замечаний, и Наполеон оставался в избранной для него резиденции. Графиня, как бы шутя, пыталась заговаривать опять о бюсте; неважное требовалось пожертвование и все, верно бы, уладилось, но, к несчастью, замешались тут и Император Наполеон и Глава католической церкви: Бонапарт и Папа все дело испортили. На шутливое напоминание жены своей граф Ростопчин отвечал также шутя: "Je ne comprends pas, pourquoi cela vous chipotte tant, que j'ai transformé en piedestal le buste de Bonaparte; je lui ai alligné une destination digné de lui. D'ailleurs, je ne donc pas etabli sur la place du Kreml; je puis faire dans l'intérieur de mes appartements ce que bien me semple. Si que je fais mal, j'en suis seul puni, car, grâce au grand homme, quand j'entre dans mon petit cabinet de retraite, j'y trouve deux puanture au lieu d'une.. (Я не понимаю, отчего это так тебе тревожит, что я переоборудовал бюст в пиедестал. Я дал ему самое лестное назначение, да разве я поставил его на Кремлевской площади? Во внутренних комнатах моих могу я делать все, что мне угодно, а ежели делаю я дурно, то я один за то и наказан, потому что, когда вхожу в чуланчик, то по милости великого Наполеона, вместо одной вони нахожу две)".
Графиня невольно рассмеялась, а Граф, по обыкновению своему, предался громкому смеху.
Всем известно, что Графиня Ростопчина оставила свое вероисповедание и сделалась усердною католичкою, стараясь неусыпно обращать в ту же веру всех своих родных и знакомых. Граф Федор Васильевич скончался 18 января 1826 года. Я был тогда один у его постели и закрыл ему глаза. Я уже два дня сряду ночевал у него, узнавши от доктора Рамиха11, что кончина Графа скоро должна последовать. Графиня приходила по временам читать над головою умирающего французские молитвы. За два дня же перед этим были больным выполнены христианские обязанности. Он в свежей постели и бодрый духом исповедовался и причащался Св. Христианских тайн. После совершения долга своего занялся он раздачею детям своим, родным и приближенным разных вещей, ему принадлежащих. Мне оставил он на память прекрасный Брегетов хронометр12, который всегда носил на себе. Он призывал к себе детей13 своих, благословлял их и твердым голосом давал сыну своему Андрею разные советы и наставления.
В то время, когда пришла к нему в последний раз пред кончиною его Графиня Екатерина Петровна, он был как будто в усыплении и, вслушавшись в читаемые ею французские молитвы, он открыл глаза, перекрестился и заявил громко: "Отче наш, иже еси на небеси!..". Когда дошел до слов "Да будет воля Твоя", то, подняв глаза к небесам, опять перекрестился... Силы, а может быть и память ему изменили, он не мог продолжать, голова его опустилась на подушку, и он впал опять в прежнее беспамятство, из которого уже не выходил.
Отпадение Графини Ростопчиной от отечественного вероисповедания было очень неприятно мужу ея, но он неудовольствия своего не показывал, или очень редко, скрывая оное в глубине сердца. Вот размышления, которые он сделал, разговаривая один раз со мной об этом предмете! Я постараюсь передать здесь точно его слова, потому что они объясняют религиозные его мнения:
"Il parait, que le catholicisme fait tourner les têtes de nos dames. Il fut un temps, ou l'on briguait d'être martiniste. Que voulez-vous? Les modes changeant et personne n'aime autant que les femmes a suivre les modes et même a les outer, et pour la prosperité de cette mode la il y a l'appuis de messieurs les abbés, qui savent de fourrer partout, et de madame Swetcine, que fait comprendre a nos dames, que les abbés franèais sont plus aimables et instruits que les prêtres russes. Je ne comprends pas, comment en ne pense pas a cela seriusement; nous avons un grande nombre d'etablissements d'éducation, et cepandant nos grands seigneurs (c'est aussi une mode) s'empressent de confier l'éducation de leurs enfants a des abbés, qui se font payer très cher, s'emparent de l'esprit de leurs éleves, detruisent dans les garèons tout amour pour leur patrie qu'ils leur représent, comme croupissante dans les ténèbres et la barbarie; enfin la jeune génération est insensiblement preparé au changement de religion comme si nous autres pauvres, soi-disants schismatiques, nous n'etions pas des chrétiens comme les catholiques? Croyez-en Dieu, adorez Le, aimez votre prochain, marchez dans le sentier de la vertu: voilà je pense se que doit être la base de toutes les religions. Ce que je déteste dans les catholiques, c'est leur fanatisme, et leur intolérance; c'est ce qui a engendrer les lutheriens, les protestants, les calvinistes et les different schisms dans la chrétienete. Je pense, que Dieu s'embrasse fort peu des nos croyances religieus et regarde de plus près a nos actions. Il y aura des turcs, des arabes, des sauvages dans le paradis et des catholiques dans l'enfer. Tachons de nous rencontrer, Vous et moi, dans le séjour des bienheureux, et cela sans recourir a la protection du Pape. (Как мне кажется, католичество вскружило головы наших барынь. Было время, что всякий хотел быть мартинистом. Что же делать? Моды перемениваются, а кто более женщин любит следовать модам, даже их преувеличивать? А для распространения этой моды служат подпорою господа аббаты, которые умеют везде втереться, а им подмога Свечина {Всякому смертному, какого бы ни был он вероисповедания, открыты двери Царства Небесного, а потому не вправе никто порицать религиозные правила Софьи Петровны Свечиной (урожденной Соймоновой)14, которая, не довольствуясь следовать своим убеждениям, усердно занималась обращением русских дам в католическую веру. Свечина была, впрочем, женщина благодетельная, умная и любезная. Она скончалась в Париже в 1859 году, и французские журналы наполнены похвальными о ней статьями.}. Она напевает нашим дамам, что французские аббаты гораздо любезнее и умнее русских попов. Не понимаю, как не подумают об этом сериозно. У нас много учебных заведений; несмотря на это наши знатные вельможи (и это также мода!) вверяют воспитание детей своих аббатам и платят им большие деньги, чтобы те, владея умом своих воспитанников, истребляли в них всякую любовь к Отечеству, представляя им Россию как бы удрученную мраком невежества. Таким-то образом молодое наше поколение приуготовляется и чувствительно к перемене своей веры. Как будто мы, Православные Греко-Россияне, не такие же Христиане, как Католики? Веруй в Бога, молись ему, люби ближнего как себя самого, живи честно. Вот, по-моему, что должно служить основанием всех религий. Я всегда ненавидел гонения и нетерпимость католиков, от этого возродились лютеране, кальвинисты, протестанты и все расколы, которые мы видим в Христианстве. Мне кажется, что Всевышний не озабочивается нашими вероисповеданиями, а более разбирает жизнь нашу и деяния. Будут и Турки в раю и Католики во аде. Дай Бог Вам и мне встретиться в Царствии Небесном и вникнуть туда без протекции Папы Римского)".
Я удалился нечувствительно от главного моего предмета, но малейшие подробности, касающиеся до человека, столь знаменитого, каков был Граф Ростопчин, должны быть сохраненными. Возвращаюсь к портрету Наполеона и написанным под оным стишками. Кто мог бы угадать, что они сочинены Графом Ростопчиным, соблюдавшим всегда в своем сообществе правила совершенного джентльменства. Он, бывало, вставал всегда с места, им занимаемого, чтобы отдавать поклон всякому входившему в комнату, даже когда лицо это незначащего чина или вовсе ему не знакомо. Он не требовал никогда особенных почестей и первенством своим был обязан не высокому посту, им занимаемому, но высокому своему уму, неисчерпаемой любезности и острым шуткам, коими разговор его красился и беспрестанно оживлялся.
Граф Ростопчин мог служить образцом учтивого и ласкового вельможи, но как скоро доходила речь до людей, ему ненавистных, и особенно до Наполеона, он предавался какому-то неистовому цинизму, употребляя выражения не только грубые, но даже неприличные. Лучшим тому доказательством могут служить сочиненные им к портрету Бонапарта стишки, не отличающиеся ни тонкою аллегориею, ни аттическою солью, ни благоуханием. Тут все высказано грубо и без всякой церемонии. Хотя казалось, что автор стишкам своим радовался, однако ж, он спросил у Муромцева: "Что это, Николай Селиверстович, Вы, как будто, недовольны произведением музы в честь великого мужа?". "Не то, что недоволен, -- отвечал Муромцев, -- стишки-то хороши, да жаль, что нельзя читать их всем вслух". "Что ж мне делать, -- возразил Ростопчин с чистосердечною откровенностью, -- но это всегда со мною случается: не могу! Ну никак не могу ...Как скоро стану прославлять этого мошенника Наполеона, так уж всегда пересолю да нехотя навоняю". Вдруг серьезная его мина залилась громким смехом. Переходы эти были у него очень быстры и часто повторялись, а когда Граф Ростопчин начинал смеяться, то нельзя было, глядя на него, не предаваться смеху.
На этот шум наш (это было в воскресенье) отворяется дверь графского кабинета, и к нам входит некто Николай Богданович Приклонский15, екатерининский отставной полковник и большой чудак. Он был коротко знаком с покойным моим отцом еще в Варшаве; когда он в 1796 году поселился в Москве, то Приклонский часто езжал к нам обедать в Немецкую слободу. Граф Ростопчин любил его за всегдашнее его расположение к веселию и шуточкам, а еще более за то, что он ненавидел Наполеона. Присутствие Приклонского возбуждало всегда в Графе Федоре Васильевиче хорошее расположение духа: все приходило в движение, шутки и смех не прерывались. Разумеется, что обыкновенный предмет всех разговоров был Наполеон, и теперь первые слова Графа Ростопчина вошедшему к нему гостю были: "Ба! Ба! Ба! Здравствуйте, Николай Богданович! Все ли вы в добром здоровье? Были дли Вы у обедни и молились ли Вы о здравии и благоденствии Его Величества Императора Наполеона?".
"Как же, разумеется... да уж Вы шутите себе там хотите, дело в том, -- отвечал Приклонский, -- что в Европе только Англия да я, мы одни, не признаем этого мерзавца Бонапарта Французским Императором". Да что мне Вам напевать старую мою песенку. Нет, скажите-ка мне лутче, чему Вы так радовались и смеялись, когда я сюда входил?". И не дождавшись ответа, он прибавил: "Ах, à propos, я пришел рассказать Вам новость и показать Вам прекраснейший портретик".