"Что такое", -- спросил Граф, и как бы угадывая, о чем идет речь. "А вот что", -- отвечал Приклонский. -- Рассказывают по Москве, что Вы оценили во сто тысяч целковых главу одну, которая, по-моему, и гроша не стоит, что Вы будто разослали повсюду приметы Бонапарта и его портреты, которые продаются теперь на всех улицах по одной медной копейке. Я принес Вам даже один экземпляр этой скверной рожи...".
"Опоздали Вы..., опоздали, Николай Богданович, -- воскликнул Граф, засмеявшись. -- Александр Яковлевич пожаловал мне уже сейчас драгоценное это изображение". "Но отчего, -- спросил Приклонский, -- не сделано никакой особенной приличной подписи под портретом? Не объявлено, что за птица этот Наполеон Бонапарте, не прибавлена во славу его какая-нибудь отметка?". "Все сказано, все сделано по желанию Вашему, почтеннейший Николай Богданович... Внемлите и читайте", -- отвечал Граф Ростопчин с радостным смехом, давая Приклонскому поднесенный мною портрет (тот самый, который здесь прилагается).
Приклонский, надев свои очки, начал читать. Можно себе представить, как стишки были одобрены и какая поднялась хохотня. "Вместо того, чтобы украшать Бонапарта усами, вы лучше, -- сказал Приклонский, -- нарисовали бы ему рога". "Да так бы и было, -- отвечал Ростопчин, -- да нельзя: злодей представлен со шляпою на голове. Не одна эта беда, я мог бы и хвост прирастить Императору Французов, да опять нельзя: портрет, по несчастью поясный, а не во весь рост".
Граф Федор Васильевич был в тот день очень весел. После разных шуток насчет Наполеонова портретика, он сказал мне: "Allons! Allons au champs d'honneur nos pas (Пошли, пошли, устремим наши шаги на поле чести, на поле славы)".
Между нами существовало упорное соревнование. У Графа был обычный биллиард. Сражения наши были особенно забавны, когда тут присутствовал Приклонский. Он сам играть не умел, но любил делать свои замечания и советы -- то и другое всегда невпопад. Он парировал обыкновенно 10 копеек серебром со мною за Графа, который на все его замечания отвечал бесконечно шутками. "Не так Вы сыграли, Граф: Вам следовало желтую замаскировать и уйтить в квартеру". "Возьмите терпения, Николай Богданович, дайте Масленице прийти, и не только желтую, белую и обе красные, но даже Авдотью Селиверстовну Небольсину {А. С. Небольсина, сестра Н. С. Муромцева, была старая, почтенная дама, которую граф Ростопчин очень любил.} замаскирую.
"Отчего же желтого не дублировали? Боже мой! Да Вам следовало желтого дублировать!".
"Помилуйте, Николай Богданович, да разве Вам неизвестно, что кто в биллиард дублирует, тот беды не минует!".
Независимо от беспрестанных замечаний и советов у Приклонского была еще странная привычка, которая, как всегда, смешила Графа Ростопчина. После всякого его удара кием, Приклонский провожал шары глазами и делал разные смешные телодвижения, как бы приглашая шары падать в лузы, причем повторяя беспрестанно: "Цып! Цып! Цып!.. Вот изволите видеть... Вот упади шар этот -- так и партия наша! А то, что это за игра? Я давно Вам, Граф, твержу, что Александра Яковлевича надобно озадачивать смелостью, неожиданными ударами".
"А! Вы требуете смелости от меня?" -- возражал Граф, немного с досадою и немного со смехом, после чего предпринимал какой-нибудь отчаянный, невозможный круазе16, от которого проигрывал партию, и Приклонский начинал опять ворчать и замечать, что следовало оставлять неприятельский шар прикованным в Кале, а что вместо того он сам очутился в кале. Для Графа это был прекрасный случай отвечать Приклонскому: "Беда не велика, Николай Богданович, не вечно же я буду в Кале. Вот сей же час снимусь с якоря, распущу парусы и отправлюсь из Кале в Дувр для того, чтобы уговорить английское правительство признать Наполеона Императором".
"Нет! Уж об этом напрасно будете хлопотать, Ваше Сиятельство! Англичане на это не пожадутся, а ежели и сделают огромную эту глупость, то я все-таки останусь один в целой вселенной при своем мнении и правилах и никогда не соглашусь признать такого злодея, каков Наполеон.