1) По переводу г. Фета.
Кромѣ того, оба произведенія основаны на народномъ преданіи, въ которомъ рѣчь идетъ о человѣческой душѣ, отстранившейся отъ Бога я снова возвратившейся къ нему. Подобно Іову, Фаустъ чувствуетъ пустоту въ сердцѣ, убѣдившись въ своемъ безсиліи путемъ размышленій рѣшить вопросы бытія; подобно Іову, Фаустъ готовъ покончить съ жизнью. Наконецъ, подобно тому, какъ книга Іова для рѣшенія этихъ вопросовъ стремится выдти за предѣлы еврейства, и "Фаустъ" Гёте ищетъ разгадать проблемму мірозданія и въ стихійныхъ силахъ, и въ житейскихъ суетахъ, и въ ходѣ развитія человѣчества. Не даромъ же Гейне замѣтилъ, что "Фаустъ обнимаетъ собою небо, землю и человѣка".
Но не менѣе очевидна и разница между ветхозавѣтнымъ пессимистомъ и скептикомъ новаго времени. Въ каждомъ изъ нихъ основная проблемма разрѣшается не одинаково. Со страхомъ смолкъ и преклонился Іовъ передъ неисповѣдимостью воли Іеговы, когда ему предстала картина чудесъ природы, засвидѣтельствовавшихъ въ его глазахъ безусловное превосходство всемогущества Бога Израиля надъ всякимъ человѣческимъ познаніемъ и пониманіемъ. Рабъ не смѣлъ больше ставить вопросы и страдалъ въ тиши и безмолвіи, пока не получилъ награды за долготерпѣніе. Фаустъ, напротивъ, выросъ уже въ атмосферѣ свободы. Право на эту свободу отвоевалъ уже Прометей цѣною собственныхъ страданій и вмѣстѣ съ свободой завѣщалъ человѣчеству свою титаническую непреклонность въ стремленіи къ свѣту и правдѣ. Именно такое титаническое упорство въ поискахъ за удовлетвореніемъ ненасытности своего духа проявляетъ Фаустъ въ первой части творенія Гёте. И не мудрено; поколѣніе, къ которому принадлежалъ великій поэтъ, было поколѣніемъ съ силою Прометея. Его типъ и нашелъ себѣ воплощеніе въ "Фаустѣ". Посмотримъ же, каковъ этотъ типъ {Въ характеристикѣ "Фауста", какъ типа, мы руководствуемся объяснительными изданіями трагедій Гёте, появившимися въ послѣднее время, главнымъ не образомъ, Чрезвычайно ясными и толковыми коментаріями къ переводу г. Фета и лекціями берлинскаго профессора Вильгельма Шерера о нѣмецкой литературѣ, вышедшими теперь отдѣльнымъ изданіемъ. У насъ до сихъ поръ не было сдѣлано сколько-нибудь удовлетворительной характеристики Фауста, если не считать замѣчаній, высказанныхъ И. С. Тургеневымъ при оцѣнкѣ перевода Вронченко (Соч. Тургенева, т. I, изд. 1883 г.). Но покойный писатель находилъ въ "Фаустѣ" "рѣзкій отпечатокъ исключительности и эгоизма односторонняго", хотя это, по его словамъ, "великое произведеніе является самымъ полнымъ выраженіемъ эпохи, которая въ Европѣ не повторится -- той эпохи, когда общество дошло до отрицанія самого себя, когда всякій гражданинъ превратился въ человѣка, когда началась, наконецъ, борьба между старымъ и новымъ временемъ, и люди, кромѣ человѣческаго разума и природы, не признавали ничего непоколебимаго". Какъ время, которому служитъ выраженіемъ "Фаустъ", время романтизма остается неоконченнымъ, такъ и это созданіе Гёте, по мнѣнію Тургенева, должно считаться незаконченнымъ, ибо "разрѣшеніе трагедіи" нашему романисту кажется "жалкимъ и бѣднымъ". Подобный приговоръ, однако, черезъ-чуръ поспѣшный я обязанъ лишь личному мнѣнію Ивана Сергѣевича о томъ, что "намъ теперь нужны не одни поэты" и что теперь пришла "пора, когда, не переставая признавать "Фауста" величавымъ и прекраснымъ произведеніемъ, мы идемъ впередъ, за другими, можетъ быть, меньшими талантами, но сильнѣйшими характерами, къ другой цѣли (?)"... Но на это мнѣніе, впрочемъ, довольно распространенное у насъ, можно отвѣтить собственными словами Гёте: "какъ скоро поэтъ хочетъ дѣйствовать политически, онъ долженъ пристать къ какой-нибудь партіи, а приставши къ партіи, онъ перестаетъ быть поэтомъ; онъ долженъ проститься съ своимъ свободнымъ духомъ, независимымъ взглядомъ и надвинуть на уши шапку ограниченности и слѣпой ненависти".}.
Передъ читателемъ Фаустъ выступаетъ прежде всего съ своимъ монологомъ, какъ ученый, неудовлетворенный своимъ знаніемъ и возлагающій надежды на магію. Свыше не посылается ему никакихъ предостереженій. Ни одинъ голосъ не зоветъ его обратно. Фаустъ обладаетъ таинственной книгой и съ ея помощью онъ можетъ вызывать духовъ. Онъ и вызываетъ. Появляется исполинскій духъ земли. Фаустъ не выноситъ его вида, но не теряетъ мужества. Духъ, однако, отталкиваетъ его и исчезаетъ. Фаусту не подъ силу бесѣдовать съ глазу на глазъ съ духами. Отчаяніе овладѣваетъ имъ. Онъ хватаетъ чашу съ ядомъ и уже подноситъ ко рту, какъ вдругъ вблизи раздается звонъ колоколовъ и хоровое пѣніе: "Христосъ воскресъ!" Этотъ звонъ, ему знакомый съ юныхъ лѣтъ, вызываетъ въ отчаявшемся и потерявшемъ вѣру ученомъ воспоминанія счастливаго дѣтства и призываетъ его къ жизни. Онъ со слезами восклицаетъ:
Слеза течетъ, землѣ я отданъ снова!
На гуляньѣ въ свѣтлое воскресенье къ Фаусту пристаетъ пудель. Дома, когда пудель мѣшаетъ ему работать, ученый замѣчаетъ, что подъ видомъ пуделя оказывается Мефистофель, который, подъ дѣйствіемъ заклинаній, обличаетъ свою истинную натуру:
Той силы часть и видъ,
Что вѣчно хочетъ зла и вѣкъ добро творитъ.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Часть той части я, что прежде всѣмъ была;