Проэктъ этотъ отданъ былъ Ломоносовымъ Шувалову съ просьбою представить Императрицѣ, но его постигла таже участь, какъ и проэктъ преобразованія учебной части, съ которымъ онъ составлялъ одно цѣлое. Только за годъ до смерти Ломоносова, Разумовскій поручилъ ему наконецъ Оффиціально, вмѣстѣ съ Таубертомъ, въ І 704 году, составить новый проэктъ для преобразованія академіи {Стр. 037.}. Ломоносовъ долженъ былъ обрадоваться этому порученію, которымъ осуществлялись его лучшія надежды и намѣренія, его продолжительное и упорное стремленіе. Онъ очень усердно, съ привычнымъ пыломъ своимъ, принялся за исполненіе этого порученія и уже 10 сентября представилъ президенту проэктъ новаго регламента Академіи Наукъ {Стр. 052--060.}. Въ этомъ проэктѣ Ломоносовъ проводитъ наконецъ свои любимыя идеи. Президентъ академіи долженъ быть "природной Россіянинъ". Вице-президентъ ея -- "изъ ординарныхъ академиковъ, служившихъ въ здѣшней Академіи не малое время и показавшихъ свое въ наукахъ отмѣнное знаніе изданными въ свѣтѣ сочиненіями". Академики постепенно должны набираться изъ русскихъ. "Честь россійскаго народа, говоритъ Ломоносовъ, требуетъ, чтобъ показать способность и остроту его въ наукахъ и что наше отечество можетъ пользоваться собственными своими сынами, не токмо въ военной храбрости и въ другихъ важныхъ дѣлахъ, но и въ разсужденіи высокихъ знаній". Поэтому, покуда, за неимѣніемъ своихъ, иностранные академики должны выбираться съ особою осмотрительностію; адъюнкты же всѣ должны быть русскіе. Отъ академиковъ требуется изданіе книгъ по своей профессіи на языкѣ русскомъ. Въ требованіяхъ новаго устава отъ исторіографа заключается прямой намекъ на Миллера, занимавшаго тогда это мѣсто въ академіи. Надобно смотрѣть прилежно, чтобъ исторіографъ: "1) былъ человѣкъ надежный и вѣрный и для того нарочно присягнувшій, чтобы никогда и никому не объявлять и не сообщать извѣстій, надлежащихъ до политическихъ дѣлъ критическаго состоянія; 2) природной россіянинъ; 3) чтобъ не былъ склоненъ въ своихъ историческихъ сочиненіяхъ ко шпынству и посмѣнно". Новый проэктъ этотъ, въ которомъ приводились въ исполненіе всѣ задушевныя мысли Ломоносова касательно преобразованія академіи, отдѣлялись всѣ ея излишества; департаментъ художествъ, типографія, книжная лавка и уничтожалась столь ненавистная ему канцелярія, которой поведеніе онъ тогда же изложилъ въ особой исторической запискѣ, состоящей изъ 71 параграфа, былъ одобренъ академиками и президентомъ и представленъ графу Орлову для поднесенія на утвержденіе Императрицы. Въ немъ, писали всѣ члены академіи словами Ломоносова къ Орлову, "отвращены всѣ прежнія неудобности, бывшія въ тягость паукамъ. Но сему штату, регламенту и привиллегіи здѣшняя Императорская Академія Наукъ достигнетъ въ краткое время до самаго цвѣтущаго состоянія къ пользѣ отечества и къ безсмертной славѣ ея Императорскаго Величества" {Стр. 670.}. Приготовленъ былъ Высочайшій указъ, сочиненный Ломоносовымъ, для опубликованія этого регламента. Ломоносовъ былъ вполнѣ увѣренъ въ скоромъ утвержденіи его. "Ежели жъ онаго не воспослѣдуетъ, говоритъ онъ, то вѣрить должно, что нѣтъ Божескаго благоволенія, чтобы науки возрасли и распространились въ Россіи" {Стр. 0101.}. Не смотря на эту высказанную имъ съ горечью дилемму и всѣ старанія и хлопоты Ломоносова, находившагося въ то время въ очень непріятныхъ отношеніяхъ по поводу Шлецеровскаго дѣла, проэктъ этотъ не былъ утвержденъ и умирая, Ломоносовъ уносилъ съ собою въ могилу печальное убѣжденіе, что "благія намѣренія его исчезнутъ вмѣстѣ съ нимъ".
Рядомъ съ этимъ стремленіемъ къ регламентаціи, въ всемогущество которой для успѣховъ науки вѣрилъ Ломоносовъ, выступаетъ передъ нами та академическая борьба, вызванная "извѣданнымъ слезными опытами академическимъ несчастіемъ" съ "недоброхотами россійскаго рода", съ "гонителями наукъ", въ которую онъ вносилъ весь пылъ своего неуступчиваго характера и гордое самомнѣніе. Борьба эта выставляется обыкновенно, какъ величайшая заслуга нашего великаго человѣка, потому что источникомъ ея было глубокое патріотическое чувство и сознаніе долга и обязанностей. "Я бы охотно молчалъ и жилъ въ покоѣ, пишетъ онъ къ Теплову, да боюсь наказанія отъ правосудія и всемогущаго промысла, который не лишилъ меня дарованія и прилѣжанія въ ученіи и нынѣ дозволилъ случай, далъ терпѣніе и благородную упрямку и смѣлость къ преодоленію всѣхъ препятствій къ распространенію наукъ въ отечествѣ, что мнѣ всего въ жизни моей дороже" {Стр. 500; 502--503.}. "Чтожъ до меня надлежитъ, заключаетъ онъ, то къ сему себя посвятилъ, чтобы до гроба моего съ непріятелями наукъ россійскихъ бороться, какъ уже борюсь двадцать лѣтъ; стоялъ за нихъ съ молода, на старость не покину". Въ увлеченіи этою борьбою, Ломоносовъ часто преувеличивалъ свое положеніе, многое видѣлъ въ ложномъ свѣтѣ и любилъ жаловаться на притѣсненія и обиды со стороны враговъ своихъ, подозрѣвая въ нихъ часто то, чего на самомъ дѣлѣ не было. Его самолюбіе раздражалось иногда до крайности. Примѣромъ можетъ служить его обидчивость по поводу очень скромной и незначительной статьи Тредіаковскаго о мозаикѣ, помѣщенной въ журналѣ Сумарокова "Трудолюбивая пчела", 1759 года. Въ простой замѣткѣ онъ видитъ цѣлый злостный комплотъ противъ себя. {Стр. 389.} Раздражаясь ею, онъ жалуется Шувалову на посмѣяніе, ругательства, ожидаетъ раззоренія и униженія. И въ другихъ своихъ дѣлахъ и намѣреніяхъ", онъ также видитъ вездѣ козни и препятствія, зависть и остановки, упрекаетъ нѣмецкихъ академиковъ, что они бѣгаютъ по знатнымъ домамъ и ихъ ложныя представленія доходятъ даже въ "домъ государской". Подобные происки онъ постоянно объясняетъ враждою нѣмецкихъ ученыхъ къ русскимъ, желаніемъ не дать хода послѣднимъ. "Какое же можетъ быть усердіе у Россіянъ, учащихся въ Академіи, говоритъ онъ нескромно о себѣ, когда видятъ, что самой первой изъ нихъ, уже черезъ науки въ отечествѣ и Европѣ знатность заслужившій и самимъ высочайшимъ особамъ не безызвѣстной, принужденъ безпрестанно обороняться отъ недоброжелательныхъ происковъ и претерпѣвать нападенія почти даже до самаго конечнаго опроверженія и истребленія?" {Стр. 099.}.
Безспорно у Ломоносова съ его заносчивымъ, самолюбивымъ и тщеславнымъ характеромъ было довольно враговъ въ академіи между нѣмецкими членами. Конечно они употребляли всѣ средства, находившіяся въ ихъ распоряженіи, чтобъ представить самаго Ломоносова и большую часть его начинаній въ невыгодномъ свѣтѣ въ глазахъ вельможъ и двора, гдѣ сосредоточивалось тогда общественное мнѣніе; нѣмцы доходили даже до шутливой пѣсенки въ сатирическомъ родѣ, въ которой выставлялись на позоръ дурныя стороны его характера и особенно его несчастная страсть къ вину {Русскій Архивъ П. И. Бартенева 1860 года, No 4-й, стр. 77--90. Нѣмецкое уваженіе къ историческимъ преданіямъ науки въ особенности оскорблялось аутодидактическою заносчивостію Ломоносова:
"Er schimpft auf jedes Stücke,
Was er nicht selber ausgedacht
Und jemand schon vor ihm gemacht.
Das fordert ihm sein Glücke".
Замѣтить надобно, что русскія сатирическія выходки тогдашнихъ писателей на Ломоносова были гораздо грязнѣе.}, мѣшали его производству въ чины и вообще не отказывались при случаѣ повредить ему. Но все это были мелочи. Мы не имѣемъ положительныхъ документовъ для доказательства серьезнаго вреда, нанесеннаго ему лично нѣмецкой партіей. Пресловутый Шумахеръ, въ началѣ академической службы Ломоносова, даже покровительствуетъ ему, а потому положительно можно утверждать, что на основаніи безпрестанныхъ жалобъ Ломоносова вовсе не слѣдуетъ изображать его жертвою враждебной силы. Онъ принадлежалъ къ тѣмъ характерамъ, которые не дадутъ безнаказанно наступить себѣ на ногу и, окруженный еще при жизни извѣстностію и славою, о которой онъ самъ привыкъ повторять очень неумѣренно и на которую не скупились его литературные современники, въ особенности, когда дѣло шло о его поэтическихъ дарованіяхъ и произведеніяхъ, (для научныхъ заслугъ Лохмоносова долго не было судей въ русскомъ обществѣ), онъ имѣлъ много средствъ и для борьбы съ своими врагами и для успѣха своихъ начинаній. Величайшимъ врагомъ Ломоносова къ сожалѣнію былъ самъ онъ. Его гордость и тщеславная похвальба своими заслугами, его презрѣніе къ людямъ ниже его стоящимъ и къ равнымъ| его стремленіе къ самовластію, должны были невольно производить ему личныхъ враговъ и все то, что Ломоносовъ приписывалъ національной враждѣ, легко можетъ быть объяснено и личнымъ къ нему нерасположеніемъ. Къ этому надобно присоединить еще неумѣнье владѣть собою, неумѣнье сдерживать свои страсти, особенно, когда онѣ разгарались подъ вліяніемъ вина. "Тогда его природная грубость переходила въ бѣшенство; все трепетало передъ разъяреннымъ и никто не смѣлъ указать на дверь пьяному Ломоносову" {Schlözer, S. 220.}. Такими минутами умѣли разумѣется пользоваться его враги и онѣ портили все начатое.
Самолюбивый въ высшей степени, Ломоносовъ доходилъ иногда до ребячества. Еще не имѣя дѣйствительнаго первенства въ академіи, онъ поднимаетъ исторію изъ того, что имя его, въ порядкѣ списка членовъ на протоколахъ засѣданій, не стоитъ первымъ и когда другіе члены были написаны выше его, то онъ замарывалъ свое имя и ставилъ его выше другихъ {Матеріалы, стр. 232.}. Не разъ раздиралъ онъ протоколы засѣданій по самымъ ничтожнымъ поводамъ. Въ этомъ спорѣ о старшинствѣ принималъ участіе и Тредіаковскій, который доказывалъ, что онъ старѣе Ломоносова по службѣ и первый изъ россійскихъ подданныхъ пожалованъ профессоромъ. "Господинъ Совѣтникъ явно отнялъ у меня старшинство, пишетъ въ своемъ доношеніи Тредіаковскій, утверждаясь безъ всякаго на то указа, что онъ отличную имѣетъ науку, толкуя сіе слово отличный неправо, а именно такъ, что будто его наука предъ нами всѣми лучшая; вмѣсто того что долженъ онъ разумѣть такъ, что его наука предъ нашею видняе, какъ то и праведно, для того, что ему только одному приказано было отъ вышшихъ сочинять оды, панегірікъ и прочее, хотя все сіе и не его дѣло, чѣмъ наука его и сдѣлалась видною, но ежелибъ Всемилостивѣйшая Государыня восхотѣла его науку признать лучшею предъ нашею, тобъ несомнѣнно изволила то объявить словомъ отмѣнныя науки, а не отличныя... Какъ можетъ его наука быть отличною предъ нашею для того, что премножество въ его наукѣ погрѣшностей, лжи и самаго грубаго незнанія, что, ежели потребуется, толь легко есть доказать, коль сіе самое выговорить" {Стр. 429.}.
Въ литературномъ мірѣ того времени людей не связывала общая и благородная цѣль преуспѣянія страны своей; ихъ не соединяли идеи, Литература не была выраженіемъ общественнаго мнѣнія, какъ это было въ странахъ западно-европейскаго развитія. Она не имѣла никакой дѣйствительной силы и самое существованіе ея было случайно, а потому писатели соединены были съ своимъ дѣломъ совершенно внѣшними поводами. Въ поэзіи, которая представляла единственное литературное стремленіе эпохи, господствовали только внѣшнія Формы и пустая риторика; содержаніе ея было до крайности пусто и она имѣла только декоративный характеръ. Этотъ декоративный характеръ поэзіи приходился по плечу знатному обществу того времени, которое искало въ ней не думы, не чувства, а забавы. Поэты, не имѣя ничего общаго съ народомъ, оторванные отъ него, даже враждебные ему, обращались между знатными; здѣсь, въ полу-французскихъ, долу-татарскихъ салонахъ русскихъ вельможъ XVIII вѣка, они замѣнили собою старинныхъ шутовъ и забавляли милостивцевъ очень часто тѣми же продѣлками. Это явленіе схоластическаго времени надолго уронило поэта въ мнѣніи русскаго общества и было причиною неблагопріятнаго взгляда вообще на поэзію, такъ долго существовавшаго въ немъ, кромѣ развѣ тѣхъ случаевъ, когда поэзія касалась высокихъ моментовъ государственной исторіи. Конечно гордая натура Ломоносова не подходитъ подъ общій уровень: "не токмо у стола знатныхъ господъ или у какихъ земныхъ владѣтелей дуракомъ быть но хочу, пишетъ онъ къ своему меценату; но ниже у самаго Господа Бога, который мнѣ далъ смыслъ, пока развѣ отниметъ". Но и онъ платилъ дань вѣку, и онъ слѣдовалъ за чужимъ примѣромъ, расточая униженную лесть и добиваясь личныхъ выгодъ при помощи знатныхъ. Довольно можно найти этой лести въ его отношеніяхъ къ покровителямъ, въ письмахъ къ нимъ. Обращеніе въ кругу знатнаго общества, которое съ своей точки зрѣнія смотрѣло на литературу и вообще на поэтовъ, было очень невыгодно для нравственнаго достоинства послѣднихъ. Добиваясь милости у вельможъ, они ревниво завидовали другъ другу, старались выставить другъ друга въ невыгодномъ свѣтѣ, клеветали другъ на друга. Каждый успѣхъ одного раздражалъ другаго и вотъ причина той ожесточенной, раздражительной, но въ сущности мелкой и довольно грязной вражды между литературными представителями того времени, памятники которой сохранились въ нѣсколькихъ сатирическихъ стихотвореніяхъ, написанныхъ тогдашними представителями другъ на друга {См. извѣстную въ исторіи русской литературы рукопись нашего университета и статью о ней и вообще о литературной полемикѣ прошлаго вѣка А. Н. Аѳанасьева въ Библіографическихъ Запискахъ 1859 г., стр. 449--476 и 513--528.}. Взаимная вражда Ломоносова, Сумарокова и Тредіаковскаго очень извѣстна въ литературныхъ преданіяхъ. Шуваловъ любилъ стравливать первыхъ двухъ и потѣшался надъ ихъ выходками; извѣстно также энергическое сравненіе Ломоносова дружбы съ Сумароковымъ, высказанное имъ въ письмѣ къ Шувалову {Матеріалы, стр. 487.}. Но и Сумароковъ не оставался въ долгу. Жалуясь тому же покровителю на свою бѣдность и на то, что Ломоносовъ, какъ членъ академической канцеляріи, требовалъ вычета изъ театральнаго жалованья Сумарокова денегъ за печатаніе академіей его изданій, онъ выражается такъ о своемъ соперникѣ: "Ему, деревни, домъ и хорошіе доходы имѣющему, жить легко, а мнѣ совсѣмъ моимъ домомъ лишаему быть на цѣлую треть моего пропитанія, трудновато. Когда Ломоносовъ пьетъ и во пьянствѣ подписываетъ промеморіи, долженъ ли я въ чужомъ пиру имѣть похмѣлье? Онъ опивается, а я чувствую похмѣлье" {Письма Ломоносова и Сумарокова къ П. И. Шувалову. Изд. Я. К. Гротомъ. СПБ. 1862. стр. 36.}.