ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ.
ГЛАВА I.
Докторъ Лютеръ говорятъ: "Когда я увидалъ, что докторъ Годе принялся считать свои колбасы, висѣвшія въ каминѣ, я сказалъ ему, что онъ проживетъ не долго!"
Жалѣю я, что крупными буквами не выписалъ этихъ словъ изъ сочиненія Лютера и не показалъ ихъ за завтракомъ моему отцу, утромъ того роковаго дня, когда дядя Джакъ убѣждалъ его считать его колбасы.
Но теперь я припоминаю, что дядя Джакъ повѣсилъ въ трубу колбасы, но считать ихъ -- отца не убѣждалъ.
Помимо неопредѣленнаго предположенія о томъ, что половина развѣшенныхъ tomacula доставитъ завтракъ для дядя Джака и что юношескій аппетитъ Пизистрата распорядится остальною, мой отецъ не остановился ни ни минуту на питательномъ свойствѣ колбасъ,-- другими словами, на двухъ тысячахъ фунтовъ стерлинговъ, висѣвшихъ въ трубѣ. Во всемъ, что касалось его большаго сочиненія, отецъ думалъ только о его изданіи, не о барышахъ. Не скажу, чтобъ онъ не жаждалъ похвалы, но вполнѣ увѣрентъ что онъ не ставилъ ни во что колбасы. Тѣмъ не менѣе появленіе какихъ бы то ни было колбасъ становилось зловѣщимъ и мрачнымъ предзнаменованіемъ для Остина Какстонъ, въ особенности потому, что онѣ были изготовлены гладкими руками дяди Джака! Ни одна изъ тѣхъ колбасъ, которыя онъ, бѣдняга, развѣшивалъ всю свою жизнь, въ своей ли трубѣ, или въ чужой, не обратилась въ дѣйствительную колбасу, но всѣ онѣ были только, фантомы и тѣни колбасъ. Не думаю, чтобъ дядя Джакъ много зналъ о Демокритѣ Абдерскомъ. Но онъ, безспорно, подвергся вліянію философа мечтателя. Онъ населялъ воздухъ образами гигантскаго размѣра, которые управляли его снами и предсказаніями, и отъ чьихъ вліяній зависѣли и ощущенія его, и помыслы. Все его существованіе, и во снѣ, и на яву, было только отраженіемъ большихъ фантастическихъ колбасъ!
Едва М. Тиббетсъ взялъ два тома "Исторіи Человѣческихъ Заблужденій", онъ естественно получилъ надъ монмъ отцомъ власть, которая до тѣхъ поръ скользила у него изъ рукъ. Онъ обрѣлъ то, по чемъ такъ давно вздыхалъ, ту точку опоры, на которой могъ основать Архимедовъ винтъ. Крѣпко уперъ онъ его въ "Исторію Человѣческихъ Заблужденій" и сталъ ворочать міръ семейства Какстоновъ.
День или два спустя послѣ бесѣды, приведенной мною въ послѣдней главѣ, дядя Джакъ вышелъ изъ дверей отцова банкира; съ того времени оказалось, что не было уже причинъ мистеру Тиббетсъ не посѣщать своихъ родственниковъ по буднямъ, также какъ по воскреснымъ днямъ. Въ самомъ дѣлѣ, не проходило дня безъ длиннаго совѣщанія между нимъ и отцомъ. Много говорилъ онъ о своихъ свиданіяхъ съ издателями. Въ этихъ совѣщаніяхъ онъ невольно возвращался къ великой мысли о "литературномъ Times'ѣ", такъ сильно ослѣпившей воображеніе моего отца; а раскаливъ уже желѣзо, дядя Джакъ, какъ человѣкъ весьма опытный, не забывалъ ковать его, пока оно было горячо.
Когда я вспоминаю простоту, обнаруженную моимъ отцомъ въ столь важномъ случаѣ его жизни, я долженъ признаться, что не столько сожалѣлъ о великодушномъ ученомъ, сколько дивился ему. Мы видѣли, что двадцатилѣтняя ученая лѣнь преобразилась въ самолюбіе, этотъ инстинктъ геніальнаго человѣка, а приготовленіе сочиненія на судъ свѣта незамѣтно возобновило права шумнаго свѣта на отшельника. Вслѣдъ за этимъ явилось благородное раскаяніе въ томъ, что такъ мало сдѣлалъ онъ до сихъ поръ для себѣ подобныхъ. Достаточно ли было писать in-quarto о прошедшей исторіи человѣческихъ заблужденій? Не было ли его обязанностію, при первомъ удобномъ случаѣ, вступить въ настоящій, ежедневный и ежечасный бой съ заблужденіями -- это истое рыцарство знанія? Св. Георгій разсѣкалъ не мертвыхъ драконовъ, онъ дрался съ живыми. И Лондонъ, съ той магнетической атмосферой большихъ столицъ, которая-какъ бы наполняетъ грудь возбуждающими атомами, содѣйствовалъ еще ускоренію спокойнаго пульса ученаго. Въ деревнѣ онъ читалъ своихъ любимыхъ писателей, и жилъ съ ними въ прошедшемъ. Въ городѣ же, мой отецъ, въ промежутки занятій своимъ сочиненіемъ, и тѣмъ болѣе теперь, когда оно пріостановилось, обозрѣвалъ литтературу настоящаго времени. Онъ не принадлежалъ къ тому извѣстному разряду ученыхъ и читателей, которые въ суевѣрномъ уваженіи къ смерти всегда рады принести ей въ жертву живыхъ. Онъ отдавалъ полную справедливость диковинному обилію ума, отличающему произведенія нынѣшняго времени. Подъ настоящимъ временемъ я понимаю все время отъ начала вѣка.-- Нынѣшняя литтература,-- сказалъ однажды отецъ въ спорѣ съ Тривеніономъ, всего болѣе отличается человѣчностью. Не видишь, чтобы ученый обращался къ ученымъ, видишь людей, обращающихся къ людямъ, и не оттого, чтобы рѣже стали ученые, а оттого, что увеличился кругъ читающей публики. Писатели всѣхъ временъ обращали вниманіе на то, что занимаетъ читателей,; не могутъ занимать цѣлое общество тѣ вещи, надъ которыми сидитъ десятокъ монаховъ или книжниковъ. Общее освѣщеніе цѣлой атмосферы мѣшаетъ вамъ съ точностію различать величину каждой отдѣльной звѣзды. Развѣ не видите вы, что съ просвѣщеніемъ проснулась литтература чувствъ и ощущеній? Каждое чувство находитъ своего историка, каждое ощущеніе -- свой оракулъ. Какъ нѣкогда Энименидъ, я спалъ въ пещерѣ; всталъ и вижу, что тѣ, кого я оставилъ дѣтьми, сдѣлались мужи,-- города встали тамъ, гдѣ были прежде безмолвныя пустыни!--
Изъ этого читатель увидитъ причины перемѣны въ моемъ отцѣ. Подобно тому, что говоритъ Робертъ Голль про доктора Кипниса, "онъ вбилъ себѣ въ голову столько книгъ, что мозгъ не могъ продолжать своихъ отправленій". Но теперь электричество проникло въ сердце и оживленная сила этого благороднаго органа возбудила дѣятельность въ головѣ. Оставляю, покуда, отца подъ вліяніемъ всѣхъ этихъ впечатлѣній и въ нескончаемой бесѣдѣ съ дядей Джакомъ, и берусь опять за клубокъ моей жизненной нити.