Благодаря мистеру Тривеніонъ, привычки мои не благопріятствовали дружбѣ съ людьми праздными, но я пріобрелъ нѣсколько знакомствъ между молодыми людьми, немного меня старшими, частію уже занимавшими мѣста въ гражданской службѣ, частію готовившимися въ адвокаты. Не было въ этихъ людяхъ недостатка въ способностяхъ, но всѣ они мало еще были знакомы съ суровою прозой жизни. Часы занятій только болѣе располагали ихъ къ наслажденію часами отдыха. И когда мы сходились, какъ весело и добродушно было ваше общество! Мы не имѣли ни довольно денегъ на то, чтобы бросать ихъ, ни довольно досуга, чтобы не дорожить имъ; но тѣмъ не менѣе проводили время чрезвычайно пріятно. Новые мои пріятели обладали удивительными познаніями въ дѣлѣ всего, что касалось до театровъ. Отъ оперы до балета, отъ Гамлета до послѣдняго фарса, взятаго съ Французскаго, они знали по пальцамъ всю литературу подмостковъ. Они имѣли прекрасное и обширное знакомство между актерами и актрисами и были до тонкости посвящены въ подробности скандалезныхъ хроникъ. Отдавая имъ справедливость, нельзя не упомянуть, однакожъ, что они были не равнодушны и къ болѣе достойному знанію, необходимому въ семъ грѣшномъ міръ. Они съ одинаковою непринужденностію говорили и о настоящихъ актерахъ дѣйствительной жизни. Они до точности умѣли опредѣлять притязанія государственныхъ людей, соперничествовавшихъ между собою. Они не выдавали себя за посвященныхъ въ тайны чужихъ кабинетовъ (за исключеніемъ одного молодаго человѣка, служившаго при Министерствѣ иностранныхъ дѣлъ, хвалившагося тѣмъ, что будто бы знаетъ на вѣрное что думаютъ Русскіе), но должно повиниться, что большинство ихъ проникло сокровеннѣйшіе замыслы нашего кабинета. Правда, что слѣдуя системѣ раздѣленія труда, каждый изъ нихъ бралъ для своихъ личныхъ наблюденій одинъ изъ составныхъ членовъ управленія, подобно тѣмъ искуснымъ хирургамъ, которые хотя и глубоко исчерпали общую структуру нашего тѣла, но основываютъ славу анатомовъ на свѣтѣ, брошенномъ имя на одну изъ его отдѣльныхъ частей, и потому занимаются: одинъ -- мозгомъ, другой двѣнадцатиполой кишкой, третій спиннымъ хребтомъ, между тѣмъ какъ четвертый, быть можетъ, владѣетъ всѣми признаками, на которые указываетъ нерѣшительный еще палецъ. Такимъ образомъ одинъ изъ моихъ пріятелей занимался внутренними дѣлами, другой -- колоніями; третій же, на котораго всѣ мы смотрѣли, какъ на будущаго Талейрана (или, по крайней мѣрѣ, де Реца) посвятиль себя спеціальному изученію Роберта Пиля, и узнавалъ, по тому, какъ этотъ глубокомысленный и непроницаемый мужъ разстегивалъ фракъ, какія намѣренія волновали его грудь! Адвокаты и юристы, они всѣ имѣли высокое мнѣніе о себѣ, и обширныя познанія о томъ, чѣмъ со временемъ быть имъ, но не о томъ, что дѣлать. По словамъ царя всѣхъ юныхъ джентельменовъ о себѣ самомъ, въ перифразѣ Волтера, "у нихъ были въ карманахъ письма, адресованныя къ потомству, но могли же они и позабыть отдать ихъ." Было въ нихъ, конечно, и что-то мелочно-самолюбивое, за то въ сущности они были гораздо занимательнѣе людей, преданныхъ исключительно удовольствіямъ. Всѣ они, какъ бы схожія дѣти одного семейства, были одарены избыткомъ жизненной дѣятельности, веселымъ и обильнымъ честолюбіемъ, искреннимъ прилежаніемъ во время труда, школьною непринужденностію въ часы отдохновенія.
Рѣзкую противоположность этихъ молодыхъ людей составлялъ сэръ Сэдлей Бьюдезертъ, которой былъ особенно расположенъ ко мнѣ; домъ этого холостяка былъ всегда отворенъ для меня послѣ полудня: до этого времени сэръ Сэдлей былъ невидимъ, развѣ для своего слуги. И что за чудный домъ былъ у холостяка! Окна выходили на Паркъ: въ углубленіяхъ оконъ были разставлены диваны, на которыхъ могли вы нѣжиться вдоволь, подобно философу у Лукреція,
"Despicere unde queas alios, passimque videre,
Errare".
и слѣдить за веселыми толпами, ходившими взадъ и впередъ по Rotten Row (Роттенъ Poo), не подвергаясь усталости, въ особенности, когда вѣтеръ дулъ съ запада.
Въ комнатахъ не было притязаній на пышность, ни того, что драпировщики называютъ изысканностію, но во всемъ безусловно преобладалъ комфортъ. Здѣсь было мѣсто всякому патентованному креслу, послужившему къ утонченію искусства нѣги; и возлѣ каждаго кресла стоялъ столикъ, на который вы могли положить вашу книгу или поставить чашку кофе, давъ себѣ только трудъ слегка протянуть руку. Для зимы не было ничего теплѣе его стеганыхъ занавѣсокъ и Эксминстерскихъ ковровъ; для лѣта -- воздушнѣе и свѣжѣе кисейныхъ занавѣсокъ и Индѣйскихъ рогожекъ. И не вѣрю я, чтобы тотъ, кто не обѣдалъ у сэра Садлея Бьюдезертъ, имѣлъ понятіе о томъ, до какого совершенства можетъ быть доведенъ обѣдъ. Еслибъ этотъ замѣчательный человѣкъ былъ эгоистомъ, онъ былъ бы счастливѣйшимъ человѣкомъ на-свѣтѣ. Но, къ его личному несчастію, онъ былъ до крайности любезенъ и добродушенъ. Онъ былъ преисполненъ искренняго состраданія къ людямъ, живущимъ безъ патентованныхъ креселъ и принадлежащихъ къ нимъ столиковъ, къ людямъ, въ чьихъ квартирахъ окна не выходили на Паркъ и были безъ покойныхъ, мягкихъ дивановъ. Генрихъ IV желалъ, чтобъ у каждаго человѣка былъ свой pot-au-feu,-- сэръ Сэдлей Бьюдезертъ, будь это въ его власти, озаботился бы непремѣнно о томъ, чтобъ каждому человѣку подавали зеленый огурчикъ къ рыбѣ и графинъ воды со льдомъ къ хлѣбу и сыру. Наивная простота, которую оказывалъ онъ въ дѣлахъ политики, составляла удивительную противоположность съ его проницательностію въ дѣлѣ вкуса. Я помню его замѣчаніе во время разговора по поводу билля о пивѣ: "не надо бы бѣднымъ людямъ позволять пить пиво: оно неимовѣрно располагаетъ къ ревматизмамъ лучшій напитокъ при тяжелой работѣ -- шампанское, отнюдь не тогда, когда оно шипитъ! Я испыталъ это, охотясь въ болотахъ."
Лѣнивая изнѣженность сэра Сэдлея невѣроятно содѣйствовала брешамъ въ его богатствѣ.
Во первыхъ, какъ землевладѣлецъ, онъ безконечно былъ осаждаемъ несчастными фермерами, нищими стариками, благотворительными обществами и охотниками, которыхъ лишилъ онъ промысла, отдавъ право пользованія лѣсами наемщикамъ своихъ дачъ.
Потомъ, имѣлъ законныя притязанія на него весь прекрасный полъ, какъ на человѣка извѣстнаго своею преданностію удовольствіямъ. Начиная отъ покинутой герцогини, чье изображеніе было скрыто за потайной пружиной его табакерки, и до отцвѣтшей уже прачки, которой когда либо случилось ему изъявить свое благоволеніе за превосходно выглаженное жабо, стоило быть дочерью Еввы, чтобы найти по Адаму основательныя права на наслѣдство отъ сэра Сэдлея.
Наконецъ, къ сострадательной улыбкѣ сэра Сэдлея Бьюдезертъ, любителя искусства и покорнаго слуги всякой музы, обращались всѣ тѣ, кому публика перестала покровительствовать: живописецъ, актеръ, поэтъ, музыкантъ,-- подобно тому, какъ умирающій подсолнечникъ обращается къ солццу. Прибавьте къ этому всю разнообразную толпу, наслышанную о неимовѣрной щедрости сэра Сэдлея, и вы поймете чего стоила ему его слава. И хотя на дѣлѣ сэръ Сэдлей не издерживалъ на свою персону и пятой доли своего, весьма значительнаго, дохода, нѣтъ сомнѣнія, что къ концу года ему трудно было сводить концы съ концами. Если же онъ и сводилъ ихъ, то былъ этимъ обязанъ двумъ правиламъ, издавна усвоеннымъ его философіей: онъ никогда не дѣлалъ долговъ и никогда не игралъ. И я думаю, что за эти отступленія отъ общей рутины всѣхъ свѣтскихъ джентельменовъ, онъ долженъ былъ благодарить особенную нѣжность своего характера. Онъ особенно жалѣлъ о тѣхъ, кого преслѣдовали заимодавцы: